– Я не умаляю, – сказал он, – потомка нашего героя. Жизнь может сделать из него незаурядного мужа, но нам нужно готового, потому что некогда тратить время. Страна отвратительно разодрана и окровавлена гражданской войной, эгоизм её уничтожает и покрывает ржавчиной, войско хочет не биться, но создавать группы, кружки и оппозицию, на каждом шагу надобно исправлять, начиная от элекции до сеймов и законодательства, от опеки над состоянием крестьян и ремесленников даже до сенаторских рад и ближайших соратников короля.
Карл XII, который приготовился поговорить с Лещинским о своей ненависти к Августу и средствах её удовлетворения, так был сбит с толку, что через минуту сам прощался с воеводой, вызывая его на конференцию, когда поговорит наедине с князем Александром.
Целый день был посвящен пустым и пылким беседам. Один Лещинский умел сохранить всё своё хладнокровие и способ, каким запальчивые выступления шведа тормозил и остужал, влиял на возможность договориться, которое сначала казалось невозможным добиться. Только в одном Карл уступить не хотел, стоял упрямо… Первым условием, единственным, главным он ставил – низложение с трона Августа.
Этот вопрос воевода, не признавая себя для его разрешения компетентным, обошёл и оставил нетронутым.
Князь Александр, решительно отказываясь от короны, срочно поручил королю шведскому судьбу брата.
– Обвинения, какие на них возводит Август, – говорил он, – есть чистой клеветой и выдумкой. Никогда ни Якоб, ни Константин не покушались на жизнь короля и подумать о том не могли, никогда ни один исповедник Якоба не обвинил его в этом. Все мы отказались от стремления к короне, присягнув Августу. Мы принимали его в Виланове, мы готовы служить ему верно.
Сам способ, каким моих братьев схватили в чужом краю, возмутителен и взывает к мести. Обижает императора такое насилие на его территории за правом Речи Посполитой; бросаться на особу рыцарского сословия, на детей короля, без суда, без каких-либо доказательств вины…
Лещинский поддерживал это, а Карл, слушая, потирал свои коротко остриженные волосы и бормотал:
– Он заплатить за это должен, складывая корону, которой никогда не годилось ему надевать на голову.
Нетерпеливый швед, поговорив сперва с князем Александром, который решительно отказывался от предложенной короны, уже потом всего себя посвятил Лещинскому Те, что знали молодого пана, так чрезвычайно были удивлены этой приязнью к малоизвестному ещё поляку, что понять её и объяснить себе не могли.
Видели его до сих пор ещё холодным и не склонным к проявлению доверия, и скорее подозрительным, чем откровенным, к Лещинскому же с первой с ним встречи, которую с таким дивным пророчеством будущего открыл Пиперу Карл показывал постоянную, растущую всё больше симпатию. Несмотря на полное уважение, но в то же время осторожность обхождения с воеводой, швед становился с ним всё более фамильярным.
Удивлённые шведы не могли понять, чем воевода мог так его к себе расположить. Под предлогом совещания о перемирии и союзе с Речью Посполитой Карл почти ни на минуту не давал отойти, держал его целыми часами у себя, чаще говоря о вещах, вовсе не относящимся к переговорам, чем о тяжёлых условиях, какие обе стороны требовали себе.
Оговорив детронизацию, потому что о том, чтобы оставить Августа на польском троне, говорить не позволял, Карл затем согласился сначала простить вину всем тем, которые поддерживали саксонского курфюрста, согласился на то, что никакие земли и провинции отбирать не хочет и не будет, отказался даже от возмещения военных расходов.
Больше того, он предложил от себя полмиллиона талеров на оплату задолженности коронному войску, как только новый король будет выбран и коронован; обещал вывести из Польши свои войска и отдать всех военнопленных без выкупа. Наконец он обещал укрепить Польшу против царя Петра, не простирая никаких претензий на завоёванные владения.
Все эти такие прекрасные условия, добиваться которых Лещинский счёл такой трудной задачей, Карл почти без сопротивления принимал и соглашался на них.
Пипер пожимал плечами, признавая, что своего молодого господина никогда не видел таким чрезвычайно послушным и мягким. Только воспоминание об Августе воспламеняло его и возмущало.
– Не отдохну, – повторял он воеводе, – покуда его в Саксонию не прогоню, и только там начну с ним мой счёты. Столько имеет на любовниц, фейерверки, комедии, балы и маскарады, что мне тоже должен долг заплатить.
Польша должна благодарить Бога, что меня на защиту её привёл. С царём Петром и Бранденбургом они так бы её разделили и проглотили, что следа бы от неё вскоре не осталось.
