– Завтра ты должен быть у меня на обеде… Марльборо приезжает.
Они поглядели друг другу в глаза и король Станислав, приняв его мысли, сказал грустно:
– Зачем ты мне и ему хочешь сделать неприятность? Его поклон не доставит мне удовольствия, а моя физиономия отобьёт у него аппетит и желание.
– О! Желание, точно, нет! – ответил швед. – Я знаю, что тебе это не доставит удовольствия, но я скучаю, и не достаточно ему досадил. Он должен пасть жертвой. Несколько часов пробыть с ним тебе хватит сил. Рассчитываю на твоё прибытие, требую его.
Он весело рассмеялся.
– Всё-таки и я должен развлечься, а у меня нет ни графини Козель, ни придворных шутов, ни таких, как у Августа, Фрёлихов и Кианов.
Таким образом Лещинский должен был появиться на обеде в Альтранштадте. Он прибыл туда заранее, так что нарядный и блестящий от золота саксонский владыка уже нашёл его там. Август больше догадывался и предчувствовал там своего противника, нежели видел, потому что глазами так умело маневрировал, чтобы они не встретились с мягким и грустным, полным серьёзности взглядом Лещинского.
В покое, в котором, кроме трёх королей, лорда Пипера и ещё нескольких из лагеря шведов, никого не было; он был щуплый, и нужна была чрезвычайная внимательность, чтобы не соприкасаться друг с другом.
Король Август дал доказательства гибкости, ловкости и необычайного присутствия духа, всегда так лавируя, чтобы от Лещинского его кто-нибудь отделял.
Это было похоже на игру в шахматы, в которой Карл XII подталкивал своих пешек, а Саксонец, как мог и умел, от мата выкручивался. Кроме внимания в каждом слове и движении, он должен был не показывать по себе ни озабоченности, ни того принуждения, какому поддавался.
Это развлекало шведа и мучило грустного Лещинского, который почти на протяжении всего времени пребывания был задумчивый и молчаливый. Карл специально его втягивал в разговор тогда, когда думал, что Август тоже должен будет отозваться. Но Саксонец тогда чрезвычайно ловко находил повод повернуться куда-нибудь и к кому-нибудь иному. За столом два короля сидели по обе стороны от Карла XII и это им немного дало отдых.
Август вышел с этого турнира почти победно, дав доказательство расторопности, сознательности, иногда необыкновенной дерзости, но эти несколько часов внутренней пытки так его сломили, довели до той степени злости и раздражения, что, вернувшись на ночь в Лейпциг в отель «Под яблоком», где обычно останавливался, поломал и перевернул в своих покоях половину вещей, пока не успокоился. В то время, когда он так безумствовал, никто не решался к нему подойти, потому что за малейшее слово можно было поплатиться жизнью. Эта непомерная сила делала его опасным, ему достаточно было толкнуть человека, если стена была близко, чтобы тот о неё разбился. Не один раз выносили так из его комнаты побитую челядь, которая стонать не смела, потому что этот стон грозил ещё худшим.
Иностранцы, вовлечённые в отношения трёх королей, глядя на безжалостное издевательство Карла XII над Саксонцем, вовсе не имели охоты улыбаться, хотя положение могло бы вызвать смех. В этом было что-то трагическое в то же время. Август, который каждый день, как актёр, выступающий в театре, одевался иначе: в золотую ламу, серебряную, в рубиновые пуговицы и бриллианты, в парики, всё более виртуозней причёсанные, играл свою роль до конца со стереотипной улыбкой, которая говорила: «Не победишь меня, я вынесу всё, ну ладно, когда-нибудь дойдёт до возмездия». В последний день, после прощания с лордом, вбежал Август вместе с Флемингом в свои апартаменты в Лейпциге, восклицая:
– Наконец!
Поэтому он не ломал уже ничего и бросился в кресло с трубкой, удерживая долгим молчанием стоящего перед ним Флеминга.
– Конец этому уже, – сказал он, – немного терпения и должно прийти возмездие Карлу, Лещинскому, всем, которые мне задолжали… Альтранштадтский трактат! – прибавил он. – Смеюсь над ним, я был вынужден… нож у горла имел. Инхоф и Пфингстен переступили данную им инструкцию – понесут наказание за это…
– Оба в тюрьме, – сказал Флеминг, – но я…
– Ни ты и никто на свете пусть напрасно за них не заступается, – сказал король поспешно. – Я или они виновны, для людских глаз, ради славы моей они должны пасть жертвой. Я бы должен их как дезертиров из-под Всховы приказать обоих повесить на рынке в Дрездене.
Говоря это, он встал. Флеминг мягко начал склонять его к тому, чтобы перестал думать о Польше и всего себя посвятил Саксонии. Август быстро поглядел на него и, передёрнув плечами, отвернулся от него.
– Не говори мне об этом, – сказал он. – Тем временем царь Пётр там бдит для меня, а когда у Карла XII подвернётся нога, я должен найти всё в Польше готовым. Связи в Варшаве и Кракове нужно сохранить… ни с кем не разрывать, обещать, если не платить. Что мы с тобой, Флеминг, начали, чтобы овладеть Речью Посполитой, чтобы разделить её с Петром и с…
Тут он немного задержался.
– Не буду ни в ком, может, нуждаться, кроме Петра.
