Из этого события тогда в этом веке, ещё полном предрассудков, начали предсказывать нехорошее. Падение, рана, кровь, всё это давало пищу для размышления.
Любомирская также от волнения за короля и неприязни к несносному мужу разболелась. Утешая короля в этот вечер, естественно, его соратники рассказывали об обмороке пани подкомориной. Он с радостью об этом узнал, так как она ему очень нравилась.
Но с другой стороны его предостерегали, чтобы в Польше, по крайней мере поначалу, был неизмерно осторожным. Поссорить друг с другом Любомирских было вещью опасной.
Он знал о том очень хорошо и, однако, привыкший всегда угождать своим фантазиям, не мог отказаться от Любомирской. Она же со своей стороны прямо ему навязывалась и с этого дня её отношения с мужей стали невыносимой борьбой. Надо добавить, что пани каштелянова Товианьская рассчитывала на эту кузинку и её влияние на короля, поэтому вместо того, чтобы сдерживать, хоть неловко, она подстрекала.
Двор, окружающий короля, тщеславие которого так серьёзно в этот день пострадало, старался объяснить случай, складывая вину на коня. Рану на ноге поначалу считали вещью очень малозначительной, между тем удар был такой сильный, что лекари сперва говорили об ампутации пальца. Август долго не мог ходить, а когда выздоровел, и рана зажила, осталась у него боль, которая продолжалась до смерти, и рано или поздно начал использовать трость по причине этой ноги.
Назавтра один из королевских пажей, тайно присланный, пришёл к Товианьской с комплиментом, справляясь о здоровье прекрасной Уршулы.
Этот обморок был решающим для будущего Любомирской. Король также, уже равнодушный к Эстер, не в силах никогда долго выдержать без перемены в этих своих романах, постоянно ищущий чего-то нового, невзирая на предостережение приятелей, полностью обратился к подкоморине.
Флеминг пожимал плечами и улыбался, утверждая, что был уверен в выборе польки, потому что Августу следовало иметь по крайней мере двух любовниц, так как имел две короны. Саксонцы привыкли к образу жизни курфюрста, не великое значение привязывали они к тому, что им казалось естественным, среди польских панов одно имя и общественное положение Любомирской поднимали значение тех романов и делали их более горячими.
Ворчали, припоминая Радзиёвскую при Яне Казимире и все огорчения, какие неверно приписывали слабости короля к ней. Но до сих пор отношения подкоморины не давали повода для обвинения ни её, ни Августа. Не порвала она с мужем, не дала повода к подозрению ничем, кроме обморока, который мог объясниться женской восприимчивостью.
Только для тех, что были лучше знакомы с жизнью курфюрста, как Пребендовский, было очевидно, что Август, привыкший к лёгким победам, готов для них к наибольшим жертвам. Раз бросив взор на красивую Уршулу, уже от неё не отказывался.
Заметили, что с мужем подкоморины, который почти каждый день крутился перед его глазами, король стал любезным, более сердечным, чем когда бы то ни было. Давал первенство перед другими, старался выделить и показаться для него полным уважения. Было это обычное поведение Августа; в канун того дня, когда кого-нибудь хотел отправить в Кёнегштейн, окружал его чрезвычайной нежностью.
Любомирская после обморока в последующие дни не показывалась. Подкоморий должен был к ней силой пробиваться. Говорили, что между супругами с глазу на глаз последовала резкая сцена. Товианьская слышала крики, а подкоморий вышел яростный, хлопая дверями, не желая ни видеть, ни говорить с каштеляновой.
Когда после его ухода она вошла в покой Уршулы, нашла её в слезах гнева, с горящими щеками, раздражённую до безумия.
– Не хочу его знать, – начала она кричать, – он тиран, жить с ним не могу. Подаю на развод, будь что будет. Дядя мне в Риме сделает расторжение этого брака. Я была принуждена, не любила его никогда…
Напрасно Товианьская старалась её успокоить, представляя, что разрыв с мужем не обязателен, что слишком много вызовет клеветы и криков. Советовала смириться, смягчить его, брала это на себя и примаса.
Подкоморина заверяла, что предпочитает монастырь.
Любомирский, который, хоть утомлённый капризами жены, имел к ней привязанность, готов был всё забыть под условием, чтобы с ним вместе ехала на деревню. Но о том Уршулка слышать не хотела. Случилось, что уже предвидели немцы: тайно завязались отношения, так умело заслонённые, что даже Товианьская, стоящая на страже, ничего о них не знала.
