В предшествующие прибытию царя дни король Август ломал себе голову, выдумывая, чем сумеет его развлечь, занять, отвлечь, польстить, может.
Они должны были провести вместе несколько дней, чтобы договориться о союзе между собой и решительно закрепить его. У короля имелось его саксонское войско для показа, имел много красивых вещей для демонстрации, начиная с собственной силы… но хотел ослепить и очаровать царя.
Наступил, наконец, день приезда, к которому Август приготовился со всем блеском, роскошью и излюбленным великолепием. Царь Пётр прибыл с немногочисленной свитой, неброскими каретами, незаметной службой, сам с путешествия в запущенной и потёртой одежде, которой не думал сменить.
Великолепная фигура Геракла-Антиноя Саксонского, благородное, гордое и приятное одновременно лицо, его театральные движения и мины делали Петра, презирающего всякие внешние признаки, фигурой на вид второстепенной.
Но, всмотревшись в них обоих, когда были вместе, легко было понять, что в невзрачном Петре больше было энергии и силы, чем в Саксонском кунштмистре.
Весь этот блеск, богатство, изысканность, с какими Август принимал царя Петра, были почти потеряны. Пётр не смотрел на них, а то, что видел, так ему было безразлично, как бы презирал всё, к чему не был привыкшим. Когда Август почти с унижением склонялся перед ним, нежил его, хлопотал вокруг него, царь королём и приёмом, и этим почтением и поклонами казался чуть ли не обиженным. Его глаза мерили немцев и немногих поляков с некоторой насмешкой и явным безразличием. Вместе с тем Август сразу первого дня мог убедиться, что этот простоватый, развязный царь Пётр ни подойти к себе, ни вырвать что-нибудь из души не давал.
Был чрезвычайно открытым, но не говорил ничего. В крайности отделывался смехом и рюмкой. Август, несмотря на всю свою субтильную политику, выдавал себя каждую минуту, Пётр – никогда.
Сразу в первый вечер по прибытии царя они закрылись на разговор с глазу на глаз, поскольку Августу срочно было, как говорил Флемингу, держать царя за пульс, но пульс, невзирая на бунт стрельцов, был спокоен.
Саксонец поспешно затронул все пружины, звук которых был ему интересен, отвечали они ему громко, но не слишком понятно. Нужно было их изучение отложить на последующие дни.
Король сначала хотел дать царю точное представление о себе, своей силе и богатствах, но сильнейшее усилие не произвело эффекта.
Пётр, прикидываясь маленькой, второстепенной фигуркой, скрывался за своим Лефортем и стоял постоянно по левую руку, сохраняя инкогнито.
Саксонский лагерь был разложен в некотором отдалении от местечка, командовал в нём Флеминг. С утра оба монарха поехали его осматривать; а Август, сев на коня, сам вёл свои полки. Был это люд дородный, красивый, изысканно вооружённый и одетый. Царь ему аплодировал, но восхищения на нём видно не было.
Польских реджиментов совсем в лагере не нашли.
Флеминг наравне со своим господином старался рекомендоваться Петру, но так же, как он, предчувствовал, что имели дело с твёрдой и не дающей себя соблазнить натурой, которая имела своё собственное мнение и суждение, нелегко им было её разгадать.
– Я, – говорил после осмотра царь королю, – я таких красивых войск иметь не могу, мои это просто холопы, но пехота моя стоит как стена, а офицеры слушаются как солдаты. Как попробуют у меня взбунтоваться, тогда всех их обезглавлю и буду надолго спокойным. У меня много заспанного, за это я теперь день и ночь бодрствовать должен.
После осмотра войск Флеминг пригласил монархов в шатёр, где их очень великолепно принимал, кормил, поил и забавлял. Царь Августа обнимал и целовал, смеялся, уверял его в своей помощи и постоянной дружбе и многозначительно помурлыкивал, когда о шведе была речь.
Юношу Карла XII трактовали как высокомерного подростка. Дания собиралась начинать с ним танец, Август – идти по ее следу, Пётр был также в готовности, а весьма осторожный Бранденбургский курфюрст молча заверял, что и он позже к ним присоединится. Только начинать решительно сам не хотел.
Вернувшись из лагеря, монархи засели в шатре за новое пиршество и рюмки, а король не мог до сих пор выбрать возможной минуты для решительного разговора со своим гостем.
Уже поздно ночью, наконец, специально так приготовили всё, чтобы они остались наедине. У Августа заранее был готов план беседы. Царь Пётр, казалось, ждал её, но сам не начинал.
Поскольку многократно в этот дня речь была о том, что царь намеревался сделать у себя и какие огромные имел перед собой задачи, войско, флот, школы, ремёсла, европейские искусства, – желая приманить его к себе, Август начал разговор с вопроса о собственных делах.
