В течение всего этого времени встревоженная княгиня Цешинская плакала, теряла сознание, бросалась бессознательная, пока король не вернулся. Хотела тут же бежать к нему. Константини не допустил.
Когда это происходило, сидящему на кровате Августу Пфлуг читал письма и рапорты Флеминга, а скрежет зубов сопровождал тихий его шёпот.
Король ни словом не прервал чтения. Уже было окончено и немец собирался начать соболезнования и утешения, когда нахмуренный пан наказал ему молчание. У изголовья стоял доктор.
Затем, оглядевшись вокруг, Август сдавленным голосом потребовал вина.
Доктор хотел запротестовать, но грозный взор короля не позволил отворить ему рта.
– Вина! – повторил он во второй раз.
Константини, который понимал каждый его кивок, начал раздевать его и одевать. Постепенно всё усмирялось и успокаивалось. Две огромные рюмки выпили одну за другой… и он начал поносить Флеминга.
Никто прерывать не смел. Он всё больше оживлялся.
Протянулось так до ужина.
Княгиня почти всё время стояла у дверей, но служба её не впускала. Успокоило её только, что король вполне приходил в себя и вскоре совсем будет усмирён.
Накрытый для ужина стол ждал. Константини что-то шептал. Август медленно поднялся и направился к столовой. Там он занял обычное своё место. Подчаший по кивку налил ему вина. Поляки, ещё не пришедшие в себя после того, что видели, с удивлением заметили, что король начал есть. От всей ярости осталась на его губах насмешка.
Ожидали, что говорить будет о том, что его довело до такого отчаяния, между тем, Август заговорил о вещах совсем нейтральных. Спросил одного из поляков, видел ли, как он отсёк коню голову, а после утвердительного ответа сказал:
– Второй раз в жизни.
Замолчал потом и тихо шепнул имя иноходца, который был его любимцем.
Он подбирал темы для разговора так, чтобы с тем, что произошло, не имело ни малейшей связи. Было в этом что-то такое непонятное для тех, что его первый раз видели в таком состоянии, что, не смея отворить рта, поглядывали друг на друга. Постепенно под влиянием вина, какого-то размышления и борьбы с собой, лицо начинало проясняться.
Пфлуг ему что-то шепнул. Он встал из-за стола, не прощаясь с сотрапезниками, и с рюмкой в руке вышел медленным шагом… Едва двери за ним закрылись, когда прибежавшая с плачем княгиня повисла у него на шее.
– Пане мой! Король мой! Ты меня чуть ли не до смерти довёл.
Август поглядел на неё и сжал ей руку.
– Иди отдыхай, – сказал он тихим голосом, – иди отдыхай. Всё прошло… мне нужно отрезвиться…
Говоря это, он поцеловал её в лоб и, не слушая умоляющую, вернулся к гостям…
Тогда началась ежедневная пьянка с той только разницей, что король пил гораздо больше, а остался вполне трезвым и, вместо того чтобы быть любезным и вежливым, он сочувственно был насмешливым и злобным.
Об этом первом поражении под Ригой, которое было вестником целого ряда поражений для короля и Речи Посполитой, не по своей воле втянутой в войну со шведом, ни слова, ни малейшего напоминания не было.
Далеко за полночь, когда все товарищи, побуждаемые им к выпивке, уже сидели бессознательные, а некоторые из них обессиленные лежали на столах, Константини с помощью слуг проводил неожиданно пьяного короля до кровати[8].
Назавтра княгиня Цешинская с великой опаской ожидала короля, но ночь и застолье, казалось, делились друг от друга на два момента, которые друг с другом не имели никакой связи.
После безумия, усмирённого кровью, наступил дальнейший ход повседневной жизни.
По своей привычке, Август снова сдал всё на услуги помощников, а сам искал развлечения. По его мнению, в несчастье были виноваты люди, он сам совсем ни в чём себя не упрекал. Флеминг также возлагал вину на своих подчинённых, а король, который доверял ему и зависимо к нему привязался, принимал его сторону.
Этот саксонский отряд войск, на который в лагере так внезапно напал Карл XII, почти весь был уничтожен, а что хуже, восемьдесят дорогих пушек, часть которых была позаимствована у герцога Бранденбурского, попала в руки к шведам. Запасы пуль, пороха, амуниции, дорого оплаченные, попали в руки победителей.
Бранденбургский союзник, который обещал подкрепление, с той минуты отступил и не двинулся, оставляя царя Петра и Августа одних с датчанином в этой ловушке.
В Польше весть о поражении под Ригой вызвала страшные впечатления. Тут в свежей памяти ещё были шведские войны при Яне Казимире. Карл XII выступал как достойный последователь своего предшественника. Возбуждение умов во всей Речи Посполитой было великим и бременем пало на Августа. Скрытые его неприятели уже им воспользовались.
Назавтра княгиня Цешинская долго напрасно ожидала короля. Он на минуту показался на пороге и холодно, хотя с заискивающей любезностью просил её, чтобы вернулась в Варшаву, сам обещая там быть.
Она не смела ему противоречить, но в этот день в стеклянном взгляде, брошенном на неё, княгиня вычитала как бы приговор. Уставшему нужны были более сильные впечатления, чем те, какие после нескольких лет совместной жизни княгиня могла с собой ему принести.
Константини это как нельзя лучше понимал.
