От Флеминга приехал в Варшаву гонец. Что принёс? Не знал ещё решительно никто, но распространялась тревога. Победы не объявлял, это точно.
Из Варшавы в Беляны по очереди приезжали на конях и каретах королевские приятели, с бледными лицами вбегали в покои и исчезали в них. Царило гробовое молчание.
В приёмной стоял Мазотин, он смотрел в окно, а на его сморщенном лице можно было прочесть больше, чем неуверенность и заботу. Он и Витке, который похудел, побледнел и в этой службе господину и Любомирской постарел и измучился до неузнаваемости, поглядывали друг на друга и многозначительно покачали головами.
Остальные слуги сновали около них, желая зацепить и расспросить, но Константини и Витке пожимали плечами, ни на какие вопросы не отвечая. Это ожидание протянулось неожиданно долго.
На протяжении всего этого года готовились пойти на шведа. Август личным посольством Галецкого усыпил его, заверяя, что Оливский трактат сохраняет… а потом ковали и готовились к войне…
А король тем временем?
Король казался непомерно занятым, а ничего не делал.
Прислуживался Флемингом, генералами, придворными, женщинами, шпионами, рассуждал и комбинировал, ездил, издалека поглядывая, тут и там, но ни своими развлечениями, ни любовницами, ни пирами и пьянками не пожертвовал политике.
Оставляя себе правление издалека и сверху, он не чувствовал на себе обязанность в исполнении.
Бросал приказы Флемингу, казалось, был уверен, что Провидение и люди имеют обязанность их исполнять, не требуя от него жертв даже развлечений и наслаждения жизнью.
В течение этого года Любомирская дала ему сына Ежи,
Он был с ней очень нежным, почти преувеличенно уважительным, а княгиня этому радовалась, не понимая того, что это были признаки равнодушия.
Ближе знающие Августа, как хитрый Мазотин, хорошо понимали, что не долго уже было правление Любомирской, и что по очереди появлялись всякие признаки усталости и пресыщения. Всё чаще сбегал Август от княгини на тайные экспедиции и охоты. Один Константини или его сопровождал, или выдавал осведомлённость о цели этих путешествий.
Перед Любомирской политика чаще всего служила отговоркой отдаления, усталости и очевидного охлаждения.
Прекрасная Уршула пыталась разогнать тучи. Король отвечал ей вынужденной нежностью, но между ними остывал воздух.
Любомирская проклинала политику, ждала, чтобы как можно скорей повергли шведа, забрали Лифляндию и пропели
В минуту, когда эта могильная тишина наполняла приёмные дворца в Белянах, в кабинете, рядом с выкроенной, побелённой, причёсанной, улыбающейся, дивно красивой княгиней сидел ещё король с лицом наполовину мрачным, наполовину утомлённым.
Он жаловался на Флеминга, что не давал ему о себе известий, когда со вчерашнего дня уже расставленными границами должны были подойти. Сколько бы раз он это не повторял, Уршула несмело заглядывала ему в глаза, дрожали её губы, казалось, готовится что-то сказать и не хватало ей отваги.
Она знала непомерную резкость короля, который от легкомысленного смеха иногда переходил в яростный гнев, и тогда, как обезумевший лев, готов был давить и убивать, что ему попадалось.
Таким образом, прекрасная пани мурлыкала, смягчая его и лаская, а король, хоть ему хотелось зевать, нежно ей улыбался.
Только запертые двери отделяли их от залы, в которой тихо, явно встревоженные, стояли все приятели короля. Уже одно их громадное скопление в Белянах не предвещало ничего хорошего, а лица выражали беспокойство и непередаваемый ужас. В них почти можно было прочесть отчаяние. Несмотря на великое усилие, чтобы сохранить молчание, среди этой давки иногда слышался ропот.
Рассеянный и неспокойный король, несмотря на старания княгини, вдруг навострил уши. Дошёл до него шелест и бормотание, в котором догадался о значительной численности собравшихся, хоть их тут в этот час ожидать не мог. Без раздумья, хотя княгиня схватила его за руку, желая задержать при себе, он сорвался, побледневший, и бросился к дверям, которые вдруг отворил настежь.
Вид этой толпы друзей, во главе которых стояли первейшие сенаторы и духовные лица, временно привёл его в остолбенение. Одни их лица несли какой-то ужасающий приговор. При виде короля все с тревогой начали переглядываться.
Спереди стоял Денбский.
Август быстрым шагом приблизился к нему.
– Что это? Говори! – воскликнул он. – Поражение? Говорите!
И он с такой настойчивостью подбежал к епископу, а от него к Яблоновскому, словно хотел их задушить дрожащими руками. На ком-то должен был сорвать эту ярость. Денбский, знающий его уже, воевода, все, сколько их было, хотя готовились осведомить его о тяжёлом поражении под Ригой, потеряли отвагу, говорить не смели. Между тем молчание усиливало гнев и раздражение.
Король напирал на Денбского.
