Этот самый младший из братьев меньше других имел призвания к короне и борьбе, какую за неё было нужно вести. Стояли ещё у него в памяти споры Якоба с матерью, поддерживающей Константина, огорчения, какие они вызывали. Испуганный Александр отталкивал саму мысль добиваться после отца тернового венца.
Увидев Лещинского, он побежал к нему с настоящей радостью на лице.
– Воевода? – воскликнул он. – Ты не знаешь, как тут для меня желанен. Я не знаю Карла XII, не знаю, чего он может хотеть от меня, боюсь его. Мои братья уже в хищных когтях Августа, я к ним попасть не хочу. Не желаю, не добиваюсь ничего, кроме покоя. Для чего Карл привёл меня сюда так срочно?
– Не знаю, – ответил Лещинский, – я также сегодня видел его первый раз, он не доверился мне. Но если мне разрешено вытянуть выводы из того, о чём он говорил со мной, думаю, что он будет вам неизбежно предлагать корону. Августа оставить на троне!! Не хочет допустить, чтобы он на нём удержался. Это первое условие дружеских отношений с Речью Посполитой.
Князь Александр нахмурился.
– Пусть на его место поставит кого хочет кандидатом, – сказал он, – я им не буду. Опередить Якоба в минуты, когда он в тюрьме, было бы бесчестным предательством, которое чужому не годилось бы допустить, что же говорить о брате! Никогда на свете, никакой силой меня к этому склонить не сможет.
Молодой князь схватился обеими руками за голову и бросился к воеводе, крича:
– Помоги мне! Подкрепи! Убеди его, что допустить это с моей стороны было бы нанести непоправимый удар памяти отца, доброму имени семьи, моей совести и чести. Достаточно уже нас разногласие осквернило, я его увеличивать не буду.
Воевода молчал, прибывший разглагольствовал долго и пылко… Разошлись поздно ночью… На следующее утро Лещинского позвали к королю.
Тот ждал его с огромным мечом, убранный как вчера, а по тяжёлым ботинкам видно было, что их даже на ночь не снимал.
Очень резко, не давая воеводе подобрать слово, он деспотично велел ему идти заранее приготовить Александра, что должен принять корону.
– Наияснейший пане, – ответил воевода, – я видел его вчера, он не знает и не предполагает, что может столкнуться с подобным желанием вашего величества, но из того, что он говорил, вижу, что он никогда не мечтал о короне, а единственное его желание – удалиться куда-нибудь, хотя бы за границу, чтобы вести там спокойную частную жизнь. Не чувствует себя призванным к большим задачам и предназначениям.
Карл XII покачал головой.
– Это не изменит моей воли, – сказал он, – буду настаивать, а вас, господин воевода, прошу, чтобы пришли мне в помощь.
– Наияснейший пане, – тихо и спокойно начал Лещинский, – прошу простить меня, но, несмотря на живое желание послужить вашему королевскому величеству, моя обязанность прежде всего – послужить родине. Князя Александра я мог бы склонить принять бремя короны, если бы нашёл его таким, какой нам сегодня нужен для короля.
Швед резко задвигался.
– А какого вам монарха нужно? – спросил он задумчиво.
– Наше положение требует мужа опытного, энергичного, – начал Лещинский, – с уважением к правам, а вместе ясным понятием того, что нужно в них изменить для спасения страны. Князь Александр для этого всего слишком молод. Попросту принять готовую власть, которая, как хорошо устроенная машина, под оком надзирателя обращалась бы дальше… было бы ничем. Нам больше сейчас нужно, у нас всё в руинах, одно исправить, другое следует создать. Со времени первых элекций власть монарха ослабла, сегодня она только видимая. Выборы королей напичкали продажностью и испорченностью, роскошью и распущенностью, старое наше рыцарство ослабло. Наши гусары прицепляют себе крылья для показухи, но дух их над землёй не поднимается, как некогда, когда крыльев на плечах не имели, но в душе была искра духа Божьего.
Лещинский вздохнул.
– А сегодня к тому, кто будет нами править, требования большие, – прибавил он. – Какую совесть ему нужно, чтобы, исправляя, не переворачивал, а приобретая власть, не сделал её деспотичной. Только муж благородного, великого и прекрасного духа может без тревоги дать помазать свою голову для этого мученичества, потому что правление у нас есть не что иное, только мученичество. Он должен быть вооружён на клевету, ненависть, заговоры, на работу и бдение днём и ночью…
Ему неминуемо нужно быть у нас рыцарем, потому что вокруг войны, но в то же время статистом и политиком, а прежде всего мужем с великой совестью и жертвенностью без границ.
Говоря это, воевода невольно разогревался и забывал, перед кем это разглашал, кто перед ним стоял и слушал с восхищением и удивлением, рисующимися на лице, которое под впечатлением этих слов хорошело и теряло дикое выражение.
Наконец Лещинский опомнился и замолчал, а Карл XII, казалось, хочет слушать его ещё, и не отвечал ни слова. Поэтому воевода заговорил, заметив, что, очерчивая этот идеал монарха, слишком, может, князя Александра им отталкивал.
