Генриетка с того времени лежала больная и изменившаяся, и лекари, наверное, не были уверены, сохранят ли ей жизнь. Итальянец, кроме того, не чувствуя угрызений совести, разгласил, что Генриетку сумел для короля приобрести. Ренары и она были убиты для доброй славы и стали презираемы.
Он пожелал видеть Генриету, но мать покачала головой и отвечала, что бедная девушка лежала в кровати, с горячкой, и что доктор запретил ей всякое волнение, а она также никого из давних своих знакомых допускать к себе не позволяла. Настояния были напрасны… Витке стиснул рот, побыл ещё минуту и как безумный вылетел от Ренаров, с сердцем, полным гнева и желания мести. Кому?
Он должен был, не в состоянии достать выше, ограничить её на Мазотине, которого так же не легко было схватить и сокрушить, как надеялся наш купец. Король слишком в нём нуждался и все дела, которые нужно было утаивать, на него сбрасывал.
Константини, чувствуя себя незаменимым, даже по отношению к Августу оказывался иногда дерзким, что же для него значил такой купец, как Витке? Однако же ни одним неприятелем никогда пренебрегать не нужно.
Выйдя от Ренаров, пану Захарию было необходимо уединиться наедине с собой, чтобы остыть и обдумать, что делать. Генриету он спасти уже не мог, но желал отомстить за неё, по крайней мере.
Константини ни в Варшаве, как говорили, ни в Белянах не было, но этой новости Витке даже не мог вполне верить, зная итальянца.
Часто случалось, что специально распускал лживые слухи, чтобы свободней бороздить незамеченным. Хотя уверяли, что король его сперва отправил к графине Козель (потому что так уже звали Гойм) с письмами, Витке нужно было это проверить.
Ходил он так бледный, не в силах достать никого из виновников: ни короля, ни коварного помощника его распутства. Ему приходили тысячи мыслей, ни за одну ухватиться не смел, чтобы не выдать свою жажду мести за несчастную жертву. Константини иначе как при помощи самого короля нельзя было свалить.
Витке, вынашивая эти мысли, так далеко шёл, что готов уже был будто бы шведу служить, лишь бы мстительную скрытую руку дать почувствовать Августу. Везде, однако, где бы он хотел обернуться, видел своё бессилие, не имел ни опыта для скрытых интриг, ни смелости, какую они требовали.
Что же он мог сделать против итальянца, которого не удерживало ничего, когда жалость и стыд сдерживали Витке и отбирали смелость. Так он блуждал несколько дней по городу, то забегая иногда к Ренарам, то крутясь около замка, то следя за деятельностью примаса, неприязни к королю которого имел многочисленные доказательства.
Из двух было одно для выбора: или бросить всё, вернуться в Дрезден, отказаться от всяких связей и, попросив прощения у матери, ограничиться старой отцовской торговлей, которая, запущенная в течение этих лет, сильно захирела, или посвятить всё удовлетворению мести, которая ни кровью, ни слезами насыщена быть не могла.
Любовь к Генриетке была единственной любовью этого человека, поэтому не удивительно, что так его поглотила, и что ей всё готов был пожертвовать. Она казалась ему меньше или совсем невинной. Витке готов был… теперь, как прежде, даже на ней жениться.
Но навязать её матери, привезти в Дрезден, где Константини узнал бы о ней! Так, несколько дней борясь с собой, побледневший, больной, разгорячённый, одного вечера он явился к Ренарам. Спросил о больной. Ничего там не изменилось, лежала и плакала.
Доктор только обещал, что силы молодости победят и к Генриете вернётся здоровье. Старая француженка, скрывая это от мужа, шепнула ему, что, заключая из состояния здоровья дочки, подозревала, что в семье будет пополнение, которое положение их в будущем делало тем более позорным, а Генриете должно было затруднить выход замуж. Мать заливалась слезами, скрывала ещё от мужа. Для Витке было это также приговором, который о женитьбе даже думать не позволял себе.
Назавтра купца уже там не было.
Карл XII с частью войск стоял в Гелсберге, но, по своей привычке, не хотел занять предложенных ему во дворце епископа апартаментов, выбрал себе маленький флигель и в нём по-солдатски расположился, хотя во время зимы больше был занят переговорами и дипломатической деятельностью, чем войной. Все усилия его были направлены теперь, чтобы принудить Речь Посполитую бросить Августа и прийти с ним к соглашению; потом, свергнув Саксонца с трона, приступить к элекции нового короля. К великому спартанскому мужеству, простым привычкам и необыкновенным дарам ума молодого героя присоединялись также изъяны, которые обычно сопровождают опьянение победами не только в молодости, но и в более позднем возрасте. Карл XII тем больше поддавался заблуждению триумфаторов, что до сих пор удача ему слепо благоприятствовала и всех своих врагов по очереди он сумел преодолеть. Из них особенное отвращение он имел к Августу, а, убедившись в его характере, легкомыслии, коварстве, намеревался его не только выгнать из Польши, но даже в Саксонии стиснуть так, чтобы вынужден был унижаться.
