Неподалеку от вороньих сборищ на пустыре, вытоптанном, густо унавоженном кизяком, по утрам еще сгоняли в стадо коров, хотя с каждым днем пастухам (пасли сычевцы по очереди, называвшейся с исстари «колеей») все труднее было отыскивать в полях мало-мальски пригодные для пастьбы делянки. В страдную пору тут, на коровьем пятачке, обычно не задерживались: выгнал коровенку и скорей домой, потому что у каждого дел невпроворот. А с похолоданием на пустыре случались целые сходки, окрещенные сычевцами «ассамблеями на кизяках». По селу ошалело дерут глотки петухи, кричат грачи; оставленные без присмотра буренки разбредаются по лугу, а пригнавшие их мужики, бабы и детвора держатся кучкой, ведут неторопливый разговор. Тут, на пятачке, можно узнать самые последние новости: у кого намечается свадьба и сколько для этой цели припасено самогонки, кто приехал в гости, откуда и надолго ли, и почем поросята на Быковской ярмарке, и кто вчера вечером пьяный буянил у «гензлика», и какие товары завезены в сельпо, и что в мире творится: где опять война, а где вышло замирение. Иная языкастая молодуха, бывает, бросает дома подоспевшую опару или закипающий борщ, чтоб не пропустить «ассамблею» — послушать, что люди говорят, и самой поделиться новостью, от которой аж язык свербит. Кое-кто в селе, правда, считал, что эти собрания на коровьем пятачке суть источники всяческих сплетен и кривотолков, но стоило ли обращать внимание на чьи-то ворчания, когда даже самая завалящая новостишка тут непременно сопровождается клятвенными заверениями такого типа: «Людочки, побей меня господь, чистая правда, хотите верьте, хотите нет, сама видела (слышала), вот вам крест святой, хоть я в бога и не верующая, но чтоб мне с этого места не сойти, вон и кума Тетяна не дадут сбрехать!..» Ну а если сообщение первостатейной важности, то за ним следуют такие гарантийные заверения, что сомнения в достоверности сообщенного не поселятся в голове даже самого отъявленного скептика. Само собой разумеется, что всплывшая на пятачке новость в тот же день становилась достоянием всего села. А уж коли на «кизячьей ассамблее» начнут кому мозги вправлять, тому не поздоровится, потому что тут не официальное собрание, тут не нужно коситься в президиум, чтоб, упаси боже, не сболтнуть чего лишнего, тут не мнутся, подбирая слова и выражения, а говорят напрямик, без хитроумной дипломатии. Насмешники полагали, что если бы «ассамблеи» действовали круглогодично, то, может, вовсе и не обязательно было бы слушать радио, смотреть телевизор и читать газеты, достаточно, мол, каждое утро выгонять в стадо корову и не слишком торопиться домой, и «кизячья ассамблея» даст тебе всю нужную и ненужную информацию. Так что бывать на них считает своим долгом каждая уважающая себя хозяйка, владеющая коровой, бывать, может, и не ради общего развития, то хотя бы ради того, чтоб, возвратись к стекающей на лежанку опаре или перекипевшему борщу, нетерпеливо, с порога ошарашить собирающегося на работу мужа: «А ты знаешь, что я нынче слышала?!»
…Была погожая добрая пора, и, удивляясь и пророчествуя, сычевцы как награду за прошлые слякотные годы принимали эту на редкость стойкую осеннюю благодать.
В то утро главной темой «ассамблеи» был приезд Прокопова сына, Тольки, отслужившего действительную службу и демобилизованного в запас. Новость эта была принесена на пятачок сразу несколькими корововладельцами, среди которых нашлись и такие, что самолично видали новоприбывшего и говорили с ним. Известие сразу завладело всеобщим вниманием, так что даже занятный рассказ тетки Домахи о том, как колхозный ветеринар Брайко извлекал из желудка коровы два сапожных гвоздя с помощью магнита, рассказ далеко не безынтересный, познавательного плана, такой, что в иное время мог бы стать гвоздем «ассамблеи», остался, по сути, незамеченным. Не было в то утро и обязательных, уже набивших оскомину разговоров на предмет того, чья корова или телка «погуляла»: где, когда и кто при том был свидетелем, — все это частное, обыденное, хотя и весьма немаловажное, отошло на второй план. Сам по себе приезд демобилизованного — событие заурядное в масштабах всего села. Но тут случай был особого рода.
В памяти сычевцев к этому времени уже порядком потускнели перипетии августовской ночи — поиски объездчиком убийцы Черта, пожар, стрельба, явление милиции, последующие расследования, вызовы и опросы. Однако коль скоро стало известно о прибытии объездчикова сына, сразу всплыло все подзабытое, касавшееся той тревожной ночи, и во весь рост встал вопрос: а что теперь будет? Вопрос осложнялся тем, что никто из сычевцев не знал доподлинно, что собой представляет Прокопов сын после длительного отсутствия (он даже на похороны не смог приехать) и как он поведет себя после всего, что произошло. Вот что занимало умы мужиков и баб, пригнавших на пустырь буренок.
