Как всегда неторопливо и обстоятельно, Гнат поведал о том, как явился к соседям, и что было накрыто, и кто присутствовал. Намекнул, что и они с жинкой, конечно, шли в гости не с пустыми руками, памятуя, чего стоили Анюте недавние похороны и поминки и что зарплата у солдата не министерская.
— Идет дед, — сказал кто-то.
— Не в духе. Воскресенье, божий день, а деду колея! Должно, матюки всю дорогу гнет.
Так ли это или нет, но то, что Пасечнику уготован день не из приятных, было совершенно неоспоримо: попробуй походи за скотиной, побегай, когда тебе уже за восьмой десяток перевалило, а она, паскуда, будто знает, что пастух непрыток на ноги, и так и норовит стрекануть куда-нибудь в озимку. А тут еще воскресенье!
Сережка Балан, тракторист, топтавшийся у развилки дорог в ожидании попутных колес, — замасленная шапка, фуфайка, в руках авоська с харчами — кивнул на птиц проходившему мимо деду:
— Чего они кричат, дед Андрей? Может, знамение какое, а? Как там в святом писании на этот счет?
— У-у, придурок… — проворчал дед. — Ты святое писание не трожь! У тебя еще…
И Пасечник выдал такое, что даже комолая дедова коровенка, которую он гнал перед собой, оглянулась от удивления.
— Вот это да! — заржал довольный Сережка. — Вот так дед! Ну дает!
С появлением пастуха коров собрали в гурт и проводили, и хотя стадо ушло, на пятачке не спешили расходиться, продолжали строить различные предположения о том, каких перемен следует теперь ждать, гадали, что будет делать Прокопов Толька: останется ли в селе насовсем или же на время, пока поправит матернино хозяйство, а если останется, то сядет ли на колхозную машину или на карьер подастся, где шоферы, по слухам, тоже требуются… И был еще один очень важный вопрос, не дававший сычевцам покоя с тех пор, как схоронили объездчика и как стало известно, что сын его в скором времени демобилизуется, — кто же все-таки убил Прокопову собаку? Сычевцы были заинтригованы не столько самым фактом убийства, сколько тем, что кому-то удалось провернуть это так ловко, что до сих пор никто не знает, чьих это рук дело, вещь воистину немыслимая, если учесть, что в селе всякое тайное рано или поздно непременно всплывет наружу, даже если оно совершалось меж четырех стен. А тут кто-то стрелял, гремел, стало быть, выстрел — ружье ведь не детская пукалка из бузины! — и никто ничего… Кое-кто подозревал Хтому Недоснованного, кто кивал на рабочих карьера, среди которых молодых много, а молодым, да еще пришлым, все, как известно, трын-трава… И тем более все казалось просто непостижимым, если еще принять во внимание, что с того вечера, когда это случилось, прошло почти уже три месяца! Пора бы уж и проясниться загадке. Или тот, кто убил собаку, чуял, что приедет Прокопов сын и спросит? Оно ведь как: не застрели собаку, и Прокоп, конечно, был бы живой. А ну как пойдет все так, как пророчит глухая Домаха Гармошка, которую бог обидел слухом да взамен наградил языком; что тогда? Толька, какой он ни есть, все же Прокопово семя! Покойный объездчик-то ведь никого, если не считать собак, не любил, окромя среднего сына, и если Толька решит, что тот, кто стрелял в собаку, убил тем самым и батька, как тогда обернется все?
Ясно, у сычевцев были дела и поважнее — зима на носу, с бураком еще не управились… Мало ли вообще всяких забот! Да про ту пристреленную собаку, причинявшую к тому же многим одни убытки, давно бы уж и позабыли, если бы не приезд Прокопова сына. Это обстоятельство в корне меняло отношение к загадочному убийству, повлекшему за собой нежданные последствия.
Домой Тольку доставил Володька Лычаный, возивший от комбайна кукурузу.
— Ну вот и приехали… — сказал он и, круто свернув с дороги, лихо остановил трактор у самого двора. Открыл помятую, со следами свежей сварки дверцу без стекла, сверкнул белыми зубами: — С прибытием тебя!
Толкнул Тольку в плечо, привычно спрыгнул наземь, шагнул не мешкая к прицепу. А Толька долго и, как ему казалось, точно во сне, когда и руки и ноги отказываются служить, выбирался из кабины, подрагивавшей от работавшего на холостых оборотах двигателя, непривычно, словно со стороны, подмечая все движения: вот он ставит одну ногу, затем заносит вторую, поворачивается всем корпусом, и, пока он проделывал это, внутри у него похолодело все, застыло, напряглось в ожидании.
Но никто не выбегал встречать его. Улица была пустынна в этот полуденный час, если не считать карапуза, который поодаль сидел верхом на жердевых воротах.
Володька между тем, став на станину прицепа, достал из кузова, усыпанного сухим кукурузным листом и вышелушившимся из початков зерном, новенький, из красной фибры чемодан и рюкзак и понес к хате.
— А дома-то тю-тю!.. — присвистнул с досадой, увидев дверь на защелке. Поставил солдатские пожитки у порога, поскреб в затылке. — Тетка Анюта, должно, на бураках. Вот елки-палки!
