В школе Вера Карпенкова не была в числе тех девчат, за которыми увивались хлопцы, так себе, незаметная, нескладная, обещавшая к тому же со временем походить на мать свою, рослую, «жеребячьей породы», как называли в Сычевке женщин высоких и неуклюжих, и, когда он увидел ее с лукошком в руках, он сразу даже не признал в ней ту неприметную Верку, на которую прежде никакого внимания не обращал. «Неужели это она?» — гадал он, недоумевая. Да и как было не подивиться, когда в его отсутствие Вера похорошела, округлилась, будто весенними соками налилась, и если в ней что-то еще оставалось от матери, так это чуточку удлиненное лицо с мягким и тоже чуть удлиненным подбородком, но нежным, округлым, сообщавшим лицу выражение неизъяснимой женственности.
— Есть. А ты как же думал?
— Кто же, если не секрет?
— Как кто? Мама, сестра еще…
— Говори, говори… Если и есть кто, отобью, так и знай!
— Бог в помощь.
— Обойдемся и без него. А насчет клуба как?
В ответ Вера неопределенно пожала плечами.
— Ну, тогда я домой к тебе заявлюсь, — пообещал Толька.
— Ну вот еще! — перепугалась Вера. — С ума сошел!
Тот рассмеялся и растворился в толпе.
Среди ночи щелкнула задвижка наружной двери, и Ганна сквозь сон чутким материнским слухом уловила этот привычный звук, возвещавший о приходе дочки, и, просыпаясь, уже успокоенно прослушала, как скрипнули дверные петли и лязгнул задвинутый засов. Приход Веры Ганна, как ей казалось, определила бы по одному ее дыханию. Да и кто еще мог заявиться в хату в такой час? В последнее время Ганна, правда, уже стала отвыкать от полуночных дочкиных гуляний, потому что кончала Вера работу поздно, затемно уж, а вставать ни свет ни заря — тут уж не до клубов и танцулек разных. Сегодня вот они даже и поговорить толком не успели: приехала с ярмарки, перехватила и подалась куда-то, а после дойки тоже — прибежала, переоделась, не поела даже, и только ее и видели. Все бегом.
— Ну что там на дворе? — спросила Ганна с печи.
— Ничего, — отвечала Вера, притворяя за собой хатную дверь. — Холодно уж. Замерзла вся, ав-в!
— Подольше бы гуляла…
Вера нашарила на полке спички, чиркнула, приподняла на лампе стекло, зажгла фитиль, подкрутила и только после этого скинула пальто.
— Столбы уже завезли, сама видела. На днях и к нам линию протянут. Ковтун обещал. Купим тогда телевизор, правда, мам?
— Купим… — неопределенно хмыкнула мать. — Мне-то все равно, есть он или нету. Век прожила без него, и ничего! Жива осталась. На хату вон собирать надо.
— Хата не к спеху. Да и эта чем не хата? Тоже ведь: век прожили, и ничего!
— Много ты понимаешь…
Ганна не стала объясняться с дочкой на эту тему: не смекает еще, глупа. Молодым что — им подавай развлечения всякие, да чтобы еще по-городскому, по-модному принарядиться. А у матери расчет свой: будет добротная новая хата, и тогда, даст бог, не придется коротать век в одиночестве, потому что кто откажется пойти в примаки на все готовенькое? Вот и будут все при месте — и дочка, и зять, и Ганна, может, и внуков нянчить приведется. Вон Санька, старшая, и живет хорошо, и муж попался непьющий, работящий, а на стороне все. Велика ли радость матери по гостям ездить? А если принять еще во внимание то, что Веру прижила Ганна по вдовьему своему безрассудству, заведомо, значит, полусиротой сделала, как тут не тревожиться про будущее, не болеть душой о том, чтоб младшенькая жила и горя не знала, раз уж ей такая судьба выпала? Так разве Верке разжуешь все это?
Хата у Ганны немудреная: просторная комната с земляным полом, обширная русская печь с лежанкой, а за ней закуток, вроде кухни, задернутый ситцевым пологом; через сенцы — камора. Вот и все. Теперь, конечно, таких хат в Сычевке не ставят. Если уж строят, то на фундаменте, а внутрь войдешь — заблудишься… Поначалу Ганна решила было просто перегородить комнату, из одной сделать две (выйдет девка замуж, так молодым-то и спрятаться негде будет!), так ведь пришлось бы печь укорачивать, а лежанку и вовсе выбрасывать. А печь было жалко. Если в хате и было что хорошее, так это печь. Вон нынче утром Ганна хлеб пекла, а на печи и сейчас не улежишь — такая она горячая. И укрываться не надо, куда там! Протопишь чуток — и пахнет тебе и свежим хлебом, и сушеными яблоками, и всякой сушениной, что круглый год в холщовых торбочках на печи хранится, и такой дух по хате пойдет — благодать одна! На ее, Ганны, век и этой хаты, знамо, хватило бы с избытком, так теперь пошла мода строиться, в дедовских мазанках жить не хотят. А попробуй вдове, без мужика, стройку затеять — ох, непросто это! А дочке что? Ей бы только телевизор да вырядиться покрасивше — какой с нее спрос? А матери все учесть надобно.
— Так что на ярмарке-то? — переменила Ганна разговор. — Там в печи борщ и яешня. Молоко на столе.
— Найду, — отмахнулась Вера, включая радио.
Мать промолчала. Тут не до радио бы, поесть скорей бы да в кровать, потому что вставать чуть свет. А ей, вишь, музыку подавай! А утром не добудишься. И что в той музыке за интерес?
