Вера налила в стакан молока, отрезала от хлеба хрустящую горбушку, понюхала — свежая, пахнет-то как! — и стала вечерять, рассказывая между делом о том, как добиралась в Быково и обратно и что видела… В репродукторе тихо шелестела музыка, размеренно тикали ходики, и тускло посвечивали никелированные шарики на спипках пышно убранной кровати.
— А еще видела Тольку Прокопова…
— Багния?
— Ну а то чьего же еще? Из армии пришел.
— Да слышала. Ну?
— В кино меня пригласил. Билеты купил.
Вера решила, что лучше сразу все сказать, потому что завтра мать обо всем будет знать: с кем сидела и все такое… Да и что особенного в том, что пригласил?
— Та-ак… — протянула мать загадочно. — А я-то думаю, чего это ты нынче забегала, сама вроде не своя… Так это он, значит, тебя до такой поры держал?
Вера не ответила, молча прихлебывала молоко из стакана, подчеркнуто ровная, прямая, и в этом ее умолчании, в той позе, в которой она сидела за столом, Ганна угадала нечто вызывающее, непреклонное, то, что раньше вроде не примечала за дочерью.
— Ну, доченька, нашла зятя…
— Так уж сразу и зятя! — вскинулась Вера. — Я так и знала, что вы начнете. С тем не ходи, на того не гляди, с тем не стой… А если просто так — нельзя, да? А он, между прочим, шофер, первый класс у него, и вообще…
«…что с вами говорить об этом!» — так следовало понимать.
— Так он же из Багниев, дочка!
— Ну и что? То, что Прокоп тут коленца выкидывал, какое это имеет к нему отношение? Мало ли что там у вас с Прокопом было, а Толька-то тут при чем?
— Оно-то так, только у них ведь в роду все пьяницы и дебоширы, забыла?
— Так уж и все!
— Жизнь свою искалечить хочешь? Ты вон на Анюту погляди.
— Ой боже мой, да еще ж ничего нет! — нервно рассмеялась Вера. — Ну были в кино, ну проводил, ну и что? А вы сразу — зять. Еще неизвестно, останется ли он вообще в Сычевке.
«А и верно! — подумала Ганна. — Чего это я набросилась? Вчера, считай, приехал… Вот сумасшедшая, как с моста да в воду! Ничего ж еще нет, а я уж раскричалась, тьфу!»
Вера допила молоко, убрала со стола и начала стелить.
Некоторое время обе, и мать и дочь, молчали.
— Про собаку не спрашивал?
— Про какую еще собаку? — повернулась Вера.
— Ну которую застрелили? Слышала, будто Домаха Гармошка сказывала — по хатам он якобы ходил, спрашивал. Или собирается пойти — вот уж точно не скажу. Ну, так тебя он…
— Господи, нужна ему ваша собака! Ту Хромку послушать, так на вербе груши растут!
— Ох, дочка, гляди! Боюсь я их, Багниев. Вспомню, как Прокоп вязанку у меня на плечах… Так меня всю аж колотит! До смерти не забуду ему, паскуде плешивому, хоть и нехорошо так про упокойников, прости меня господи. Скажу тебе прямо: кого другого — приму, а Прокопова — душа не лежит, какой бы золотой он ни был!
«Примете, если что! — так и подмывало Веру сказать. — Еще как примете!»
Она быстренько разделась, погасила лампу и легла, скрипнув в темноте пружинами матраца.
По хате поплыл едкий чад от фитиля. В тишине мерно тикали ходики, и белели занавески на окнах.
— Мам, а кто ту собаку убил, вы знаете?
— Вспомнила на ночь глядя! Еще приснится.
— Знаете?
— Откуда? Что я тебе, прокурор? Ты спи. Вон уж бамкает в радио.
Мать умолкла, но через минуту отозвалась снова:
— В хату не только телевизор надо. Шкаф надо. С зеркалом. Диван… Много еще кое-чего надо!
— Заработаем! А то, может, зять какой расстарается…
Вера прыснула в подушку.
— Смейся, дурочка, смейся! А матери хочется, чтоб ты жила по-людски. Время-то теперь такое, что жить можно. Дай бог чтоб и дальше не хуже было. А может, и лучше. Это раньше-то… А вам должно быть куда легче! Я вот думаю даже, что молодые которые — они спокойнее должны быть, добрее. Не пришлось им хлебнуть ни войны, ни тех злыдней, что с ней пришли. Вам что? Знай только работай, а все остальное само придет. Иные мечутся туды-сюды — на стройку, в город, то да се… Ищут чего-то, а чего, и сами не знают. А я понимаю так: есть у тебя работа — вот и делай ее по совести, от души всей, не ленись. Доярки теперь вон в каком почете! Фросину не успели наградить, а ей колхоз уже какой дом поставил!
— Кому что, а вам…
— А ты что, не могла бы так же?
— Фросина сколько вон уже дояркой, а я только начала. Вы хотите, чтоб я вам сразу и орден заработала!
— Ну ладно, спать давай. А то, гляди, заспим еще.
Ганна зевнула, поворочалась, укладываясь поудобней, и затихла.
Вера легла на бок — пружины проиграли при этом такую гамму, будто внутри матраца был упрятан целый оркестр, натянула одеяло до подбородка, и тут же к изголовью подступила тишина, бездонная и звенящая. Чуть слышно шаркала о подушку пульсирующая повыше мочки уха жилка, и какой-то странный тонкий звук, точно назойливый комар, нет-нет да и ввинчивался, подобно штопору, в висок, словно просил впустить его. Вера выпростала руку, убрала со лба щекочущую прядь волос, и звук исчез, чтоб через минуту всплыть снова.
