Ах, эта мама! У нее только хата на уме, как будто в ней все счастье. Хотя в чем оно? И само оно придет, как мама говорит, или его надо добывать или заслужить, этого Вера не ведает. И вообще шут его знает, что это такое — счастье… Весной, когда пашут огород и когда ты босая идешь по борозде за плугом, ощущая подошвами ног, какая она мягкая и рассыпчатая, эта земля, что еще и холодная от зимних вьюг и уже теплая от весеннего солнышка, идешь — и ты почти счастлива. Может, это и не счастье вовсе, а просто удовольствие, а счастье что-то большое? А то еще, бывало, летом на прополке сядут с девчатами в холодке. Густо пахнет трава, цветы млеют от жары, а в посадке тихо, лишь ветер шумит по верхам — сядут, поснимают косынки и платки, развяжут узелки и ну как врубают — аппетита-то не занимать! И труд тяжкий, и в пояснице без привычки будто огнем жжет, а все равно приятно — и девчачья веселая компания, и когда глянешь на пройденные чистые рядки свеклы или кукурузы, туда, где по горизонту бежит-струится текучее марево. А потом в конце дня вместе, всем гуртом, искупаться в ставке… Визгу, писку сколько! Завалишься в постель и слушаешь, как все тело, налитое молодой упругостью, сладостно гудит всеми струнами… Нет, интеллигенция, должно, из Веры не получится. Ей нравится работа, пусть грубая, требующая силы, ловкости, сноровки, но такая, чтоб каждая жилочка чувствовала, что делает живое дело, чтоб в руках все горело. Пусть докторша или учительша из нее и не выйдет, так свет клином на том не сошелся… Как это он сказал там, на ярмарке? «Быстрота и натиск»? Нет, Толик, этот номер тут не проходит, не такая уж она и дурочка. Знаем мы этих демобилизованных! Заявится и начнет воображать, что тут сразу перед ним растают, на шее повиснут. Андрей вон приехал, женился, а через месяц — нате вам! — жинка с дитем на руках: здрасте, мы ваши родичи! Нет уж, извиняйте, на мякине нас не проведешь! Мама сама на молоке обожглась, так теперь и на воду дует. И чего она это так против Толика настроена? Ох, не заспать бы — сраму потом не оберешься!..
Вера закрыла глаза, и едва смежила веки, как комариный звон, зудевший у виска, прорвался, точно полая вода через запруду, хлынул в нее, затопил всю, и она сразу увидела ярмарку, пеструю, буйную, многоголосую, с бесконечными рядами машин и подвод, орущую, жестикулирующую, приплясывающую… «Да ты не сумневайся, дочка! — ненавязчиво убеждал Веру сивый дедок. — Ручка у него буковая, и погляди, куда я ее запустил!» — «Покупаем для хозяйства?» — спрашивал Толик. Бушлат расстегнут, воротник гимнастерки тоже, офицерская фуражка с лакированным козырьком сдвинута набекрень… Потом они с Толиком сидят в кино, и на руках у нее — кузовок. Махонький, игрушечный. Откуда он здесь? «Не сумневайся, дочка!» — повторяет дедка и почему-то подмигивает. Вот он в холщовых, обвисающих в мотне подштанниках забредает в воду и в прибрежных кустах лозняка срезает ножиком длинные гибкие прутья… Светит яркое летнее солнце, на лугу раздолье трав, медом пахнет таволга, и стрекозы, сухо шелестя слюдяными крыльями, виснут над ржавыми соцветиями конского щавеля, над розовыми венчиками кукушкиных слезок…
