— Так что на новую у нас охотников, считай, мало, — поясняли Тольке. — Выгоды нет. Каждый старается стаж нагонять, беречь ту, на которой ездит. А то ведь раньше было — за два-три сезона добьет до ручки, и подавай ему новую. Разумно придумано, у Ковтуна не голова, а Дом Советов. Мужик такой, что и накричит и выматюкает под горячую руку, но справедливый. И, главное, очки ему ни в чем не вотрешь: он тебе и шофер, и трактор знает, и агроном, и в бухгалтерии собаку, говорят, съел. Словом, куда ни кинь — везде сам нос утрет, если надо. Проверено уже, пробовали хлопцы, да закаялись…
Часу во втором к гаражу подкатил «газик». Из него выбрался крупный, молодой еще мужчина в демисезонном клетчатом пальто и фетровой шляпе с короткими полями. По несуетным уверенным движениям, представительной осанке и начальственной дородности можно было догадаться, что это и есть сам «хозяин». Поздоровавшись, председатель мельком, не задерживаясь, скользнул взглядом по постороннему — прилепившемуся на подножке «газона». Толька, будто не замечая его, окинул разложенные на фанерном листе детали и узлы двигателя.
— Ну, саботажник, долго ты еще тут копаться будешь? — беззлобно, со снисходительной насмешкой спросил Миколу Янчука, коротконогого плечистого пария. — Завтра надо машину в Житомир. Поедешь ты, больше некому.
— Яков Ананьевич, не успею! — страдальчески сморщив лицо, развел тот черными от масла руками. — Я бы и рад, так…
— Ну вот и съездишь, если рад, — перебил председатель. — С бурака я снимать машины не могу. Нечего тут чухаться-прохлаждаться, когда дорога есть. Развезет — вот тогда и ремонтируйся сколько влезет.
— Так масло жрет, не успеваешь доливать! И…
— Ну, заладил… — скривился председатель, кивнул на фанеру. — Собирай эту музыку. Надо успеть, Коля-Николай, дорогой, бензинная твоя душа! Надо!
— Соберет! — неожиданно вмешался Толька и встал. — Я подсоблю. Все равно без дела пока.
…О председателе Анатолий Багний был наслышан, и мнение о нем сложилось у него определенное, положительное в целом: люди отзывались о «хозяине» с похвалой. Что же касается притязаний теток, родных сестер отца, в один голос советовавших подать в суд на Ковтуна («Двадцать годов работал как вол, не ел, не спал, все стерег, а его и турнули за то, что сено колхозное транжирить председателю не дозволил, оттого батько твой и руки на себя наложил с горя, ты это председателю не спускай, суд тебе уважит как демобилизованному, опять же батько твой контуженный на войне был, инвалид, значит…»), то этот бред безмозглых старух Толька во внимание не принимал. И все же, сколь ни безрассудны были эти голоса, наговоры роль какую-то сыграли, а может, не столько и они, сколько наследственное упрямство сказывалось: Тольке хотелось заранее в чем-то перечить новому председателю, противиться, чтоб не подумал, будто сын Прокопа Багния прибежал к нему на поклон. Конечно, он мог вообще в колхоз не идти, а устроиться, к примеру, на карьер, так расчету никакого нет: жить в селе, а работать на стороне, у чужого дяди, много не обстроишься, так и люди советовали. С другой стороны, почему он должен питать антипатию к человеку, которого он, по сути, не знает и который лично ему не причинил зла, ненавидеть за то лишь, что тот чем-то пришелся отцу не по нраву, тем более что батьке трудно было угодить вообще?
И вот сейчас Толька совсем неожиданно для себя сам вызвался помогать Янчуку, позабыв и о теткиных наущениях, и о своем намерении держаться самостоятельно, как и подобает сыну опального Прокопа Багния. За те часы, что находился он в гараже, он проникся завистью к ребятам-шоферам, состоящим при деле в родном селе, ему хотелось вот так же, как они, рассуждать о заботах и своих и колхозных, спорить как человеку, заинтересованному, непраздному и так же, как они, вытряхивать из пачки папиросу, брать ее губами, потому что руки перепачканы автолом.
Председатель повернулся к нему и словно только теперь увидел в гараже чужака.
— Это Толька Багний, — поспешил объяснить Янчук, — Прокопа-объездчика сын. Шофер! Демобилизовался на днях. Первый класс имеет.
В лице Ковтуна что-то дрогнуло, и во взгляде будто всполох мелькнул: то ли любопытства, то ли изумления. Мелькнул и исчез бесследно.
— А-а, слышал, как же… — просто сказал председатель и протянул руку. — Рад видеть. Ковтун.
Толька, оторопев, деликатно пожал председателеву руку, большую, пухлую, как оладья, в замешательстве назвал себя — выдавил какой-то детский лепет, не узнавая себя и презирая за эту свою растерянность. Надо ли добавить «очень приятно»? Так ведь, черт, не с девчонкой знакомился!.. А, обойдется и так.
— Слышал, слышал… — повторил председатель, вновь возвращаясь к тому небрежно-насмешливому тону, которым только что говорил с Янчуком. — До генерала, значит, решил не служить? Отдохнул-погулял?
— Да уж надоело отдыхать. Вот хожу, присматриваюсь.
— А сарай у матери так и стоит непокрытый, снег вот-вот выпадет…
— Стоит..
— Какие же планы на дальнейшее?
— На работу пока надо устраиваться.
