До определенных лет Толька, как и его братья, кое в чем невольно старался подражать отцу, и если, бывало, получал разрешение искупать Гнедка, спускался улицей к ставку, небрежно бросив поводья и свесив ноги на одну сторону. Прокоп узнавал свою посадку, и душа его в те минуты полнилась торжеством. Однако с годами, взрослея, именно Толька и стал доставлять родителю непредвиденные огорчения — в поведении среднего сына все явственней намечалась своя «политика». Прокоп чувствовал, что сын уже не считает отца человеком всесильным и всемогущим, как прежде, когда еще несмышленышем играл с однолетками «в объездчика», с годами Прокоп все больше терял в родительском весе своем и понимал, что ничем это не поправить. А тут, как назло, приключилась одна история, покачнувшая и без того падающий родительский престиж.
Как-то зимним вечером возвращался Прокоп со свадьбы и на пустыре неподалеку от дома растянулся на дороге — упал в сугроб, вытянув руки, и подняться уже не смог. Так и уснул, сунув руки в сумет. В больницу, свою, сельскую, что на краю леса стоит, доставили его с сильно обмороженными передними конечностями. А на другой день уже все село знало, что обслуживающий персонал больницы, состоящий из молоденьких девчат, наотрез отказался ухаживать за пострадавшим, у которого обе руки были забинтованы до локтей, — девчата хихикали, прыскали в ладошки…
«Ты чего лыбишься, кукла чертова?! — орал Прокоп на зардевшуюся, вкрай смущенную дежурную. — Боишься в ширинку залезть? Тут глаза на лоб лезут, а она заливается, халява! Расстегивай, ну!»
В пересказах односельчан отношения объездчика и медперсонала обрастали такими вольными подробностями, что несколько дней село потешалось как только умело. Ни шуткой, ни окриком воздействовать на девчат Прокоп не мог. Главврач больницы грозил им увольнением, однако все было напрасно: никто из них не решался проделывать необходимые манипуляции с беспомощным объездчиком. Пришлось врачам досрочно выписать больного, передать на попечение жены. Однако и после этого в селе долго еще продолжали зубоскалить, упражняться в похабном острословии, рассказывая, как Анюта обхаживает безрукого мужика.
Через несколько дней Прокопу принесли из школы записку с требованием немедленно явиться к директору школы. Пошла, как всегда, Анюта и, возвратясь, рассказала, что произошло. Оказывается, Толька, комсорг класса, избил одноклассника, позволившего себе сальную шуточку по поводу его, Прокопа, бедственного положения. Анатолия на десять дней исключили из школы, вынесли строгий выговор по комсомольской линии.
«Ничего, отдохнешь зато, — сказал объездчик сыну. — Молодец, правильно сделал: никому не спущай!»
«Правильно, да? — внезапно окрысился Толька, и на глаза его навернулись злые слезы. — Что вы понимаете?… Мне надоело каждый раз из-за вас… Надоело, чуете?!»
И он выскочил из хаты, хлопнув дверью.
Прокоп не воротил сына, не взгрел за дерзость, и не потому отнюдь, что руки были еще перебинтованы… Он долго сидел у окна, виновато опустив голову, дивясь тому, как это он, Прокоп Багний, дошел до такой жизни, чтоб слышать от шестнадцатилетнего сопляка непочтительные слова в свой адрес и при этом даже пальцем не пошевелить, чтоб наказать негодяя за неуважение.
После того случая наметившаяся в отношениях с сыном трещина стала расти с каждым днем. Невинные на первый взгляд насмешечки, истинный смысл которых родитель не всегда схватывал сразу, а погодя какое-то время, когда возвращаться к сказанному было поздно, а то и прямое неповиновение, которое ничем сломить нельзя, упрямство и ожесточенность, — все это новое в сыне озадачивало Прокопа, но ровно настолько, чтоб решить благодушно: «С перцем, поганец, весь в меня пошел!» Однако когда Толька в домашних ссорах родителей стал принимать сторону матери, Прокоп выходил из себя.
«А ты мне что за судья?! — наливался он гневом, и все складки лица, казалось, бугрились, взбухали от негодования. — А ну цыц, халява, цуценя! Яйцо курицу не учит! А невмоготу если — сбегай за хату и замри, чтоб больше я и голосу твоего не слыхал, а то накостыляю по шее, защитник, тудыть твою!..»
«Может, и накостыляете, вам что? — спокойно отвечал сын. — Только я вам это когда-нибудь припомню, так и знайте!»
А однажды Толька пришел из школы и сообщил, что дали домашнее задание: написать сочинение о родителях или родственниках, участниках войны.
«Расскажите, как вы воевали. Если фотографии есть, можно наклеить. Там у вас что-то было…»
«Про меня, что ли, писать будешь?» — подивился Прокоп. Он был польщен.
«А то про кого же! Не про дядька Якима или Тодора, если про батька можно…»
