— А Хтома красиво своего срезал: ка-ак он кувырком через голову, а?
— Кричу: «Ложись!» А он шмаляет на пятой передаче, и хоть бы хны!
— Сколько ходим, а равнение держать не научились…
— И шо за жизня, спрошу я вас: на работе равняйся, дома равняйся, на охоте тоже! Тьфу! Я и пошел, чтоб хоть тут без равнения!
— Ну да: Володька — тот вперед рвется, будто ему перца под хвост всыпали, а дядько Чемерис в хвосте еле-еле плетутся. Чего отстали, дядько Онуфрий?
Взбудораженные, опьяненные азартом охоты, шумливые и счастливые, охотники говорили все сразу, смеялись, шутили, вспоминая перипетии дня, бережно, будто это была невесть какая хрупкая штука, клали ружья, спускали курки, снимали с себя задубелых, со вспученными остекленевшими очами зайцев, отвязывали торбы и авоськи. Морозным ветром, чистотой снежных полей пропахло в них все до последней складки одежды, они уже порядком нарвали ноги, отмахав по раздолью десятка два километров — по озимым, по неудобной для ходьбы промерзлой, вздыбившейся глыбами пахоте, по балкам и терновникам, и ноги гудели, как гусли стозвучные, подмывало упасть в солому, откинуться, вздохнуть облегченно. И тем не менее все приготовления к трапезе совершались не тяп-ляп, а неторопливо, обстоятельно, как это бывает в конце трудной толоки или иной какой коллективной работы, когда народ потрудился на славу и имеет полное право на отдых и угощение. Место под скирдой выбрано в затишке и на солнышке, выложены свертки и припасы, расстелены газеты, и, пока готовится общий стол, то есть нарезается хлеб, сало, колбаса и все, чему положено нарезанным быть, разговор с приближением кульминационного момента все больше набирает обороты, звучит на высоких нотах, становится поголовным, вовлекая в свой водоворот даже отъявленных молчунов.
— А зайчик в этом году есть! На том куске, что за озерами, сколько подняли, га? Один из-под ног выскакивает, а другой тут же рядом!..
— Вот после войны зайца было! Я в хлеву, бывало, дырку проверчу, сена или бурачка на огород положу — и за ночь штук пять-шесть и есть. И тепло, и пляшка с закуской под рукой: бахнул, выпил и закусил!
— Так это та самая «ижевка», что вы поменялись?
— Как же я мог стрелять, когда напротив Иван Андреевич лежат и голову в плечи втянули, ждут, что шарахну по ним?..
— Заворачивать надо, хлопцы, заворачивать, не давать, чтоб он из куля начал выходить! А то уткнулись в снег, а задницы все сверху!..
— А у меня чего-то завсегда так: только стану ширинку расстегивать, как тебе и заяц схватывается! Лап, лап… Эге! Видит он, шо руки заняты?
— А то как же! Заяц теперь и тот ученый!
— У кого еще стакан есть? Иван Андреевич!.. Феофилактов, где ваш раздвижной? Может, забыли?
— Ну да, он скорее ружье забудет, чем стопку!
— Шею ты разворотил — отпустить надо было. А так — хар-ро-шая лисичка! Женишься — жинке такой воротник будет!..
— Ну, начинайте, чи шо, а то помру, так выпить хочется!
Чуть сбоку, в сторонке, Ангел. Чуткими ноздрями ловит волнующий запах домашней колбасы, ветчины и прочих душистых яств, не спускает с еды вожделенно блестящих глаз, тихонько просительно попискивает, сглатывая обильную слюну.
— Ты сегодня молодец!.. — говорит ему Толька и кладет перед ним пару пирожков и кость, с которой только что обрезали мясо.
Наконец дядька Онуфрий поднимает стакан и, разгладив висячие усы, произносит недолгий и всем понятный тост:
— Ну, хлопцы, за Новый год и за здоровье всех! Щоб родилось-плодилось, значит, и щоб дай бог не последняя!
Осторожно, с благоговением, стараясь продлить короткий миг приятия, дядька Чемерис выцедил стаканчик, не покривился даже, просиял, чмокнул в донышко.
— Ух, пошла… — сказал с улыбкой, прислушиваясь к тому, что происходило с ним. — Как брехня по селу!
Почин был сделан солидно и достаточно торжественно, чарки пошли по кругу, и притихший было разговор вспыхнул с прежней живостью.
— Доставайте мясо, кум!
— Хуторянская — как слеза божья!
— Ну шо ты примериваешься — посуду не задерживай!
— Иван Андреевич, поехали!..
В посадке неподалеку вспархивают, стрекочут сороки, у скирды в затишке совсем по-летнему, свежо и сытно, пахнет на солнце солома… Торопиться бригаде некуда, поскольку охота, считай, окончена, ну, пройдут еще до села, ну, стрельнет кто раз-другой, и все! Остаток дня можно было бы провести и дома за праздничным столом, так ведь ни в какое сравнение не идет домашнее застолье с этим вот, у скирды, на раздолье, на виду у простынно-белых полей, тут все не так, как дома, тут все лучше, аппетитней, вкусней. Да и где же еще можно всласть отвести душу, как не среди друзей-приятелей, которым, как и тебе, под крышей ну никак не сидится — тянет на простор, на воздух вольный — не столько добычи ради, сколько потому, что охота?
Шуму как на Быковской ярмарке. Залетный ветерок, завихряясь, трогает шерсть брошенных обок зайцев и двух лисиц, будто заигрывает с ними, как с живыми, приглашая порезвиться.
