В лице ее самым привлекательным был чуточку удлиненный подбородок, округлый, мягкий, женственный. Тольке казалось, что за весь вечер он все же что-то недосмотрел в Вере — то ли потому, что приходилось смотреть украдкой, мельком, чтоб тетка Ганна не подумала, что пялится на ее дочку, как козел на капусту, то ли мешали, отвлекали круглые полные колени, полуприкрытые коротковатым подолом домашнего платья, когда она сидела на лежанке, делая вид, что читает, то ли потому, что было в ее лице, в общем выражении, во взгляде нечто такое, что уловить и понять дано было не сразу: потаенная загадочная улыбка одними уголками губ точно скрывала что-то, что, припрятанное, таилось и под длинными ресницами, смелое, озорное: дивчина будто нарочно, боясь выдать себя, прикрывала ими стыдливую тайну. Еще на ярмарке, когда она обернулась на его голос, еще тогда из ее распахнутых от удивления глаз хлынул такой обильный внутренний свет, что Толька и сейчас помнит об этом, хотя продолжалось это только короткий миг и тотчас погасло, упрятанное под ресницы. И позже, при встречах, он ждал этого озарения, вспышки удивления и радости, так поразившей его при первой нечаянной встрече. Сейчас, когда он близко видел ее лицо, он не мог понять, в чем его очарование, — в этом ли приглушенном, озорном и тайном, как ночь, что убрано было под ресницы, в чувственном ли подбородке, или в неразгаданной, одними чуткими уголками губ, улыбке?
Он так долго и пристально глядел на нее, что почти физически ощутил, как из него, точно воздух из шутовской резиновой игрушки, выходит то непостижимое легкомыслие, на котором он держался весь вечер, он ощутимо терял легкость и непринужденность и, к ужасу своему, становился неуклюжим и стесненным. Раньше в общении с девчатами он ничего подобного за собой не примечал.
— Ну что еще? — немного изумилась Вера. — Не узнаешь? Вместе конопли мочили да на припечке сушили…
И тут же испуганно отшатнулась, уперлась руками в грудь Тольке, когда тот, облапив, заломил ее, немо замотала головой, указывая на дверь.
— Ну и что? — шепотом спросил Толька.
— Давай-ка я немножко провожу тебя… — освобождаясь от объятий, подчеркнуто спокойно сказала Вера в расчете на то, что матери в хате будет слышен этот бесстрастный голос, и, пока она вела эту игру, мимикой и жестами объяснялась: «Ну что ты, дурачок, накинулся, за дверью ведь все слышно, а он как очумелый!..»
— Ну и как у тебя надои на фуражную корову? — тем же тоном громко спросил Толька, принимая игру. — Доятся они или это… сено только жрут?
Прыская и гримасничая, они веселились, как дети, которым удалось ловко провести старших, и, даже покинув сени, оглядывались, будто и здесь, во дворе, их могли подслушать.
У дороги Вера остановилась.
Белая улица, белые крыши хат, белые сады — тихая белая ночь и безмолвие. Казалось лишь, будто сверху, с высоты, где пластались, образуя перламутровые просветы, тучи, льется в оглушающую тишину ночи божественная мелодия скрипки. Нет, музыка действительно звучала где-то в селе, в динамике, но даже когда Вера поняла этот обман, ей все еще продолжало чудиться, будто мелодия звучала в ней самой, дивная, незнаемая прежде.
— Ну вот, пора, — Вера подала руку ковшиком. — Топай.
Толька притянул ее к себе, стал целовать в теплые, податливые, пахнущие первым снегом губы. Вера наконец вырвалась, перебежала двор. Махнула с порога на прощание. Толька слышал, как захлопнулась дверь, как проскрежетал задвинутый железный засов, как, успокаиваясь, но все еще гулко, на всю улицу, бухало в груди сердце. Он еще ощущал на губах своих отзывчивое слабое шевеление мягких девичьих губ, и тело помнило еще слабый отталкивающий жест руки, точно Вера хотела оторваться и не могла, не было в ней никаких сил.
Он захватил в пригоршню снега, примял, скатал тугой снежок, подержал и с размаха влепил в ствол старой вербы.
В последние годы в погоде царила совершенная неразбериха — слякоть на Новый год, снегопад в мае, — и поэтому кое-кто из сычевцев готов был разделить суждение Домахи Гармошки, высказываемое теткой с присущей ей категоричностью: «Изобрели его, окаянного, атом этот, а как с ним справиться, и сами теперь не знают, оттого он, людоньки, и крутит как ему вздумается!» И когда конец декабря выдался снежным, с морозными синими утрами и малиновыми закатами, с кружевными узорами на заиндевелых деревьях и оконных стеклах, приверженцы точки зрения тетки Домахи были посрамлены: зима была как в старые добрые времена. С рассвета над хатами свечкой стояли сиреневые дымы, и была такая тишь, что слышно было издали, как где-то гремит, разматываясь, колодезная цепь, как падает на дно криницы ведро, разбивая зеркало воды, как скрипит санный полоз и снег под ногами, как каркает одинокий крук на опушке заснеженного леса. По селу в такую пору пахло дымом и свежим сеном, которое возили с клеверища на фермы, а в хатах, в какую ни зайди, властвовал дух свежеиспеченного хлеба, пирогов, сдобы — верный признак надвигающегося праздника.
