В первый же день нового года Толька выбрался на охоту. Подбил его на это дело Володька Лычаный, много и с увлеченностью похвалявшийся охотничьими своими удачами. Он же пообещал и ружьецо раздобыть.
Утром, еще затемно, он ввалился к Багниям, перепоясанный патронташем, к которому приторочена была авоська с харчами, и с двумя ружьями.
— С Новым годом, с новым счастьем! Чтоб вам жить не как набежит, а как схочется! Чтоб вас и дождь не мочил и куры грошей не клевали и вообще — привет!
— Уже дернул сто грамм, — улыбнулась Анюта. — Не мог подождать!
— Праздник, тетка Анюта, раз в году такой бывает, — оправдывался Володька, ставя в угол ружья. — И потом на всякий случай заправился, потому что не знаешь, поднесут тебе где или нет. Опять же для согрева, поскольку мороз…
В печи жарко полыхал огонь, и что-то там, в пылающем чреве ее, жарилось, шкварилось, потрескивало, и красные отблески пламени играли на противоположной от печки стенке, на лице и руках хозяйки, зарумянившейся от близкого тепла.
— Это ты мне такую рухлядь приволок? — поморщился Толька, взяв из угла одностволку. — Это же спринцовка, а не ружье! Оно хоть стреляет?
— Еще как! Оно, правда, давненько не чистилось… — пояснял Володька, пока Толька, переломив дробовик, заглядывал в патронник. — Месяца два, должно, в болоте на ставку лежало — с лодки охотился, уронил и никак не мог найти, все облазил, аж потом только осенью, когда воду спустили, достал. Заржавело потому малость. Ствол мохом немного зарос, но дырка, кажется, есть. Выстрелишь — прочистится. Но бой у него!.. На сто метров, бывало, как шарахну — с зайца только пух летит!
— Вот заливает, паразит…
— Точно говорю! Пух облетит, а зайца поминай как звали! — смеялся курносый Володька, охваченный тем радостным нервным возбуждением, с которым охотники ждут начала охоты.
— Сидай до столу, — пригласила Анюта. — А ты, Толя, в погреб спустись, принеси огурчиков на закуску.
За завтраком было решено, что к Хтоме Недоснованному, у которого обычно собиралась бригада перед выходом, они не пойдут, а присоединятся к охотникам в поле, сразу за селом.
— Тетка Анюта, чтоб горячая сковородка была наготове! — наказывал Володька. — Чтоб сразу зайца на нее — бац! Без задержки чтоб!
— Ладно, ладно, охотнички… — соглашалась Анюта, провожая парней. — Зараз и поставлю, как уйдете. Аж красная будет — было бы что класть!
По селу горланили взаперти петухи, и был тот неопределенный утренний час, когда не понять, то ли светает, то ли еще нет. У занесенной снегом будки поскуливал на привязи Ангел. Он извивался, припадая на передние лапы, будто кланялся, ложился и тихонько попискивал.
— Просится, — сказал Толька. — Возьмем?
— Не-е, мешать будет, — возразил Володька, который на правах бывалого охотника (охотился он, правда, всего второй год) вел себя покровительственно. — А подранка я и сам догоню!
Они прошли мимо будки, словно не замечая заискиваний собаки, той мольбы, что светилась в ее глазах, покорного вида и уничижения. Ангел был вне себя от нетерпения и предчувствия того уже позабытого пронзительного счастья, когда его брали на охоту.
Но люди с ружьями будто оглохли и ослепли, и Ангел, учуяв недоброе, но все еще не веря, что его могут оставить, заскулил громче, рванулся вслед, хрипло рыкнул, на мгновение повиснув на ошейнике, упал, отброшенный рывком, и, уже потеряв надежду, заголосил во всю мощь от отчаяния и обиды.
— Плачет, — сказал Толька, остановившись уже внизу, в конце огорода, у осин, обметанных накипью игольчатого инея. — Я возьму.
— Как хочешь, — двинул плечом Володька. Молящий, точно у человека, крик собаки тоже задел его за живое. — В крайнем случае привяжешь. У меня мотузка есть.
И Толька вернулся.
Пес не знал, что делать на радостях. Он визжал, прыгал, скулил, норовил лизнуть Тольку в лицо, когда тот отстегивал ошейник, и, отвязанный, метнулся в огород, увязая по брюхо в снегу, вернулся, окропил угол собственного жилища и кинулся догонять хозяина.
Когда выбрались за село, уже рассвело. За снежной целиной смутно обозначился горизонт — серое на фоне белых снегов небо.
— Закурим, — предложил Володька, поправляя двустволку на плече. — Они должны выйти именно сюда.
— А если на Хуторянщину пойдут?
— На Хуторянщине им делать нечего. Там шипеевская бригада, человек тридцать. Разбойнички не простые, как мы, а разбойнички удалые: пройдут — и хоть шаром покати. Пономарь туда не поведет. Маршрут я уже изучил.
Они перекурили, прислушиваясь, не стукнет ли где выстрел. Но было тихо. Село курилось дымками, то там то здесь вразнобой драли глотки петухи. Мороз брал за щеки, забирался под одежду. Взошло солнце, и заблестела, заискрилась снежная целина.
— Чего мы стоим? — очнулся Толька. — Может, они от колхоза прямо пошли? Тогда их надо у посадки перехватить. Давай, ветеран, потопали, рассыпались. Ты бери вон на ту скирду, а я левее возьму, через озера…
Они разошлись.
