– Разве Фанни не видела собственными глазами, как рукопись сгорела в камине?
– Она видела, как там что-то горело. Какие-то бумаги. Подозреваю, что бумаг у них было в избытке.
Поднеся чашку с кофе ко рту, я вдруг понял, что моя рука трясется. Терк подождал, пока я не сделаю первый глоток.
– В моем распоряжении находятся обе рукописи, – объявил он, отчего я поперхнулся.
Вытерев тыльной стороной ладони губы и помолчав, я признался:
– Не уверен, что поверю вам на слово.
– Почему нет?
– Потому что они стоили бы небольшое состояние. Кроме того, мир узнал бы о них. Прошел почти век, и сохранить их существование в секрете было бы невозможно.
– Нет ничего невозможного.
– Значит, вы мне их покажете?
– Это можно устроить. Вот только скажите мне, какое значение это имело бы для вашей докторской диссертации?
Я на секунду задумался:
– Надо полагать, мне, аспиранту, предложили бы место профессора. – Я даже рассмеялся, настолько это казалось невероятным. И все же почти поверил… почти.
– Насколько я понимаю, – небрежно продолжил Терк, – Стивенсон отдал обе рукописи на хранение своему хорошему другу Хенли. У нас в семье они оказались благодаря моему деду, который купил многое из того, чем владел Хенли, после его смерти, – они вроде как были друзьями. Имеются и примечания, сделанные, по-видимому, рукой Хенли. Они добавляют… впрочем, для этого вам придется прочитать их самому.
Снова эта улыбка. Мне захотелось схватить его за грудки и потрясти.
– Я не очень хороший хранитель секретов, – сообщил я.
– Может быть, пришла пора рассказать правду, – отпарировал он. – Вы – сосуд не хуже любого другого, разве нет?
Он достал из кармана мелочь и теперь пересчитывал монетки, выкладывая их на поверхность стола, чтобы расплатиться за напитки.
– Мне думается, большинство исследователей творчества Стивенсона стояли бы сейчас на коленях и слезно умоляли показать им хотя бы несколько страниц. – Он умолк и сунул руку под пиджак. – Таких, как эти.
Он протянул их мне. Листов было с полдюжины.
– Как вы понимаете, копии, не оригиналы, – добавил он.
Нелинованная бумага, исписанная от руки.
– Вступления к обеим книгам, – продолжил Терк; моя голова шла кругом, перед глазами все плыло. – Вы заметите кое-что интересное с самого…
– Эдинбург, – одними губами прошептал я.
– Место действия в обоих случаях, – подтвердил он. – Хотя несколько сцен «Попутчицы» разворачиваются во Франции, наша распутная героиня родом из вашего прекрасного города, Рональд. И поскольку считается, что в Джекиле отразились черты декана Броди и шотландского врача Джона Хантера, выбор Эдинбурга, я полагаю, объясняется легко – как выяснилось, чересчур легко для спокойствия Фанни.
Я поднял глаза на Терка, силясь понять скрытый в его словах смысл.
– В обеих работах слишком много самого Стивенсона, – снизошел он, поднимаясь на ноги.
– Вы могли стать жертвой мистификации, – выпалил я. – В том смысле, что это могут быть подделки.
Я держал страницы перед собой, сердце мое бешено билось.
– Об анализе почерка расскажу как-нибудь потом, – пообещал Терк, оправляя манжеты белесого полотняного пиджака и будто принюхиваясь к утреннему воздуху. – Полагаю, вы скоро удостоите меня посещением, хотя бы для того, чтобы забрать те коробки с книгами.
– Это просто безумие, – с трудом проговорил я, держа страницы в трясущихся руках.
– И все-таки вам захочется их прочесть. Большую часть дня меня не будет дома, но к вечеру я должен появиться.
Терк развернулся и зашагал прочь, слегка опираясь на трость. Я смотрел ему вслед. Он выглядел как человек другого времени или культуры. Было нечто особенное в его походке и одежде. Я мог представить, как он, с цилиндром на голове, идет по бульвару, постукивая каблуками, а мимо него проезжают конные экипажи. Официант, проронив «мерси», собрал мелочь и очистил стол, но я не спешил уходить – все читал и перечитывал страницы. Они мало что говорили о сюжете, но местом действия обоих произведений и впрямь был Эдинбург. Описания «обрывистого города» у Стивенсона оказались столь же хлесткими, как и всегда. Казалось, он в равной мере любил и ненавидел это место. Мне вспомнилось, что я читал о студенческих годах Стивенсона: о том, как его все время мотало между строгой упорядоченностью семейного жилища на Хериот-роу и пьяной неразберихой суматошного Старого города, иначе говоря, между мирами Генри Джекила и Эдварда Хайда.
Официант откашлялся, предупреждая меня, что мой престижный столик понадобился состоятельной американской паре. Я скатал листы в трубку и захватил их с собой в магазин. Мой работодатель уступил свое место за кассой нашему новому «приобретению», англичанке по имени Тесса: длинные каштановые волосы, круглые очки и выдающийся нос.
– Если что нужно, я наверху, – сообщил я ей.
Мой альков был полностью скрыт за занавеской. Отдернув ее, я обнаружил внутри Майка с одной из своих подруг. Обнаженные до пояса, они пили дешевое вино из одной бутылки. Извинившись на английском с французским акцентом, девушка натянула футболку.
– Ронни не против небольшой обнаженки, – сказал ей Майк, ухмыльнувшись.
