Есть у них одна песня о любви, в которой звучит такая же монотонная жалоба, и я ее сейчас присвою: почему я люблю тебя, если ты мне не отвечаешь? напрасно я шлю гонцов; когда я с тобой здороваюсь, ты прячешь лицо; почему я люблю тебя, если ты меня даже не замечаешь? Есть еще песня, успокаивающая слонов, когда они идут на реку купаться. Я африканка, нота горькой, и долгой, и дикой жалобы есть в моем голосе, который поет тебе. Белые били черных бичом. Но как лебедь выделяет особый жир, делающий его оперенье непромокаемым, так боль Черных не может проникнуть в них, им не больно. Можно превратить боль в наслаждение: щелк и готово. Черный лебедь?
Есть люди, которые умирают с голоду, а я ничего не могу, кроме как родиться. Вот моя песня: что я могу сделать для них? А ответ мой таков: написать фреску-адажио. Я могла бы страдать от чужого голода молча, но голос-контральто заставляет меня петь — песня моя черная и матовая. Это мое единоличное послание. С голоду человек ест человека. Но я наелась собственной плацентой. И не стану грызть ногти, ведь это мирное адажио.
Я отошла, чтобы выпить холодной воды: в этот ныне-миг в руке у меня толстый граненый хрустальный стакан, весь в блестках-мгновениях. Вещи — это остановленное время?
Луна всё еще полная. Часы в доме остановились, и бой хриплых курантов катится по стене. Я хочу, чтобы меня похоронили с часами на руке: пусть в земле тоже что-то тикает, отсчитывая время.
Я так широка. Я настойчива, песнь моя глубока. Медленно. Но crescendo. Всё громче и громче. Если долго расти, рядом окажется полная луна и придет тишина. И фантасмагорический лунный пейзаж. То, что наступает, непредсказуемо. Скажу со всей бесполезной откровенностью: сейчас шесть пятнадцать утра.
Риск — я рискую открыть новую землю. Куда не ступала нога человека. Сначала мне надо пройти мимо благоухающего растения. Я дошла до цветущего эпифиллума на террасе. Начну производить собственные духи́: куплю подходящий спирт, размягченное сырье для эссенции и в первую очередь фиксатор, он должен быть животного происхождения. Тяжелый мускус. Вот последний низкий аккорд адажио. Мое число — это 9. Это 7. Это 8. Всё — за пределами мысли. Если это существует, то это — я. Но почему мне так дурно? Потому что я не живу тем единственным способом, которым полагается жить тому, кто живет, и даже не знаю, что это за способ. Неуютно. Паршиво я себя чувствую. Не знаю, в чем дело. Но что-то неправильно, и от этого плохо. Однако я откровенна, и игра моя честна. Играю в открытую. Только не рассказываю о конкретных фактах собственной жизни: я по природе скрытная. Так в чем же дело? Знаю одно: я не желаю обмана. Я отвергаю себя. Я в себя углубилась, но не верю себе, а потому мысли мои — надуманные.
Можно уже приготовиться к выбору: «он» или «она». Адажио подошло к концу. Итак, начинаю.
Я не лгу. Моя правда искрится, как подвеска хрустальной люстры.
Но она скрыта. Я терплю, ведь я сильная: я съела собственную плаценту.
Хотя всё так хрупко. Я совсем запуталась. Я живу одной тайной, такой сияющей, что ее лучи ослепили бы меня, если бы я не укрывала ее тяжелым одеялом показной уверенности. Боже, помоги: у меня нет поводыря, а ведь опять стемнело.
Вернусь к неведомому во мне и когда появлюсь на свет, тогда и поговорим о «ней» или о «нем». Пока меня поддерживает «то» или «ид». Создавать из самой себя существо — тяжело. Я творю себя. Мы ходим и ищем в полной тьме самих себя — вот чем мы заняты. Больно. Но это родовые схватки: рождается нечто, что есть, что существует-ся. Твердое, как сухой камень. Но сердцевина его — «ид», мягкое и живое, смертное, уязвимое. Жизнь примитивной материи.
Бог не имеет имени, так что назову Его Симптар. Такого слова нет ни в одном языке. А себе дам имя Амптала. Насколько мне известно, такого имени не существует тоже. Может, оно было в языке, бытовавшем еще до санскрита, в языке «ид». Слышу тиканье часов: надо поторопиться. Тиканье — это «ид».
Похоже, в следующее мгновение я не умру, ведь врач, который тщательно осматривал меня, сказал, что я совершенно здорова. Видишь? мгновение прошло, а я не умерла. Хочу быть похороненной прямо в земле, а не в гробу. Не хочу, чтобы меня уложили в выдвижной ящик и замуровали в стену, как на кладбище Иоанна Крестителя, где в земле уже не осталось места. И вот придумали эти чертовы стены, где лежишь, как документ в архиве.
Идет мгновение. Чувствуешь? Я — да.
Воздух — это «ид», он ничем не пахнет. И это мне тоже нравится. Но нравится и эпифиллум, у него такой густой аромат, потому что его сладость — подношение луне. Я как-то пробовала варенье из мелких красных роз: их вкус нас благословляет и в то же время атакует. Как словами выразить вкус? Вкус един, а слов много. А музыка? После того как ее сыграли, куда она девается? В музыке нет ничего конкретного, кроме инструмента. Далеко за мыслями у меня музыкальный фон. А еще дальше — сердце стучит. Так что самая глубокая мысль — это стучащее сердце.
