Я в этот миг — в белой пустоте, в ожидании следующего мига, деление времени на отрезки — лишь рабочая гипотеза. Но всё, что существует, преходяще, и поэтому мы вынуждены считать время, неизменное и постоянное. У времени нет начала, и оно никогда не закончится. Никогда.
Мне рассказывали, как одно «она» умирало в своей постели, но при этом кричало: я гасну! Пока не впало в благодетельную кому, во время которой освободилось от тела и страха смерти.
Прежде чем начать тебе писать, я обрызгиваюсь с ног до головы духами.
Я знаю тебя всего, потому что я вся живу тобой. Жизнь во мне глубока. Я бледна на рассвете, потому что пережила ночь глубоких снов. Хотя иногда всплываю на гладкую с виду поверхность, под которой — темно-синяя, почти черная глубина. Поэтому я тебе и пишу. Под вздохи толстых водорослей на юном рассвете любви.
Я умру: напряжение, как натяжение лука, готового выстрелить. Помню о знаке Стрельца: получеловек-полузверь. Человеческая часть в классической напряженной позе сжимает стрелу. Лук может выстрелить в любое мгновение, стрела поразит цель. Я знаю, что не промахнусь.
Сейчас буду писать так, как рука поведет: она пишет, я не вмешиваюсь. Так между мной и мгновением не остается зазора — я оказываюсь в сердцевине мгновения. Но зазор есть, так или иначе. Начнем: поскольку любовь делает смерть невозможной, и я не знаю, что я хочу этим сказать. Я доверяю своему непониманию, которое дает мне жизнь, свободную от понимания, я теряла друзей, я не понимаю смерти. Жуткий долг — идти до конца. И ни на кого не рассчитывать. Проживать себя. И чтобы облегчить себе страдание, слегка притуплять свои чувства. Ведь нет сил уже выносить все страдания мира. Что делать, если я в полной мере чувствую, что собой представляют другие люди и что чувствуют они? Я проживаю их, но у меня больше нет сил. Кое-что не хочу рассказывать даже самой себе. Это бы означало предать то, что я называю «существовать-ся». Чувствую, что некоторые истины я освоила. Что уже предчувствую. Но для истин нет слов. Для истин или для истины? Не стану говорить о Боге, Он — моя тайна. День сегодня солнечный. Пляж был полон теплого ветра и свободы. Я ходила туда одна. Мне никто не был нужен. Это трудно, потому что мне ведь необходимо делиться с тобой тем, что я чувствую. Море спокойно. Но чудится в нем настороженность и подозрительность. Как будто покой — ненадолго. Что-то всё равно должно случиться. Непредвиденное, неожиданное и роковое завораживает меня. Я пришла к такой близости с тобой, что, хотя я есть, я не существую. Ты стал моим я. Так трудно высказывать невысказанное. Так тихо. Как передать словами тишину нашей с тобой реальной встречи? Немыслимо трудно: я несколько мгновений пристально смотрела на тебя. Эти мгновения — мои тайны. Случилось то, что называется полным единением. А я называю это острым состоянием счастья. Сознание мое ясно до жути, и кажется, я достигла высшего плана, доступного для человечества. Или для бесчеловечности — «ид».
То, что я делаю непроизвольно, подчиняясь инстинкту, неописуемо.
Что я делаю, когда тебе пишу? пытаюсь сфотографировать аромат.
Я пишу тебе это подобие книги, книги человека, не умеющего писать; но вообще я и говорить-то совсем не умею. Тем более выражать что-то в письменной форме, ведь я привыкла, что ты — слушатель, хотя иногда и рассеянный слушатель, того, что я говорю голосом. Когда я пишу картину, я уважаю материал, которым пользуюсь, я принимаю во внимание его первоначальное предназначение. Так что, когда я пишу тебе, я отношусь со всем почтением к слогам.
Вот и очередное мгновение, в которое я вижу, что за ним последует. Хотя, говоря о миге, когда я что-то вижу, я куда многоречивее самого мига: пройдет огромное количество мгновений, пока я разложу по полочкам и исчерпаю неделимую и молниеносную сложность быстрого взгляда.
Я пишу тебе — как дышу. Неужели мое письмо герметично, как моя живопись? Мне-то кажется, что у меня тут всё нараспашку. Я понятно пишу? Да какая разница! Пойду закурю. Может, потом вернусь за машинку, а может, остановлюсь на этом уже окончательно. Я же вечно ни в какие рамки не укладываюсь.
Вернулась. Думаю о черепахах. Когда-то я сказала, чисто интуитивно, что черепаха — родственница динозавров. А потом прочитала, что так оно и есть. Как тебе моя интуиция? Когда-нибудь начну писать портреты черепах. Они меня очень интересуют. Все живые существа, помимо человека, чудесны до невозможности: сначала создали нас, но сырья — «ид» — осталось в избытке, и тогда сконструировали животных. Зачем нужна черепаха? Возможно, то, что я тебе пишу, стоило бы озаглавить так: «А черепахи?» Ты, читая это, сказал бы: а ведь правда, как давно я не думал о черепахах.
Я вдруг впала в такое отчаяние, что готова сейчас же напечатать слово «конец» и завершить эту историю, выстроенную на фундаменте слепых слов. Даже у неверующих случается миг отчаяния, в котором сквозит божественное: признание отсутствия Бога — это религиозный опыт. В этот миг я прошу помощи у Бога. Она нужна мне.
