Ладно, отчитываюсь тебе прямо здесь. Сейчас отчитаюсь об этой весне, она была очень засушливой. Радио трещало, набравшись статического электричества. Одежда топорщилась, наэлектризовавшись от тела, намагниченные волосы поднимались за расческой — такая тяжелая выдалась весна. Зима довела ее до крайности, вот почему она проснулась вся наэлектризованная. Где бы кто ни был, всех тянуло вдаль. Всех охватила невиданная страсть к передвижениям. Мы с тобой мало разговаривали. Даже не знаю, откуда во всех было столько злости и электрической способности. Но способности к чему? Тело было тяжелым и сонным. А глаза — такими же пустыми, как глаза слепца, когда они широко раскрыты. На балконе стоял аквариум с единственной рыбой, мы пили освежающие напитки в гостиничном баре и смотрели на поля. Ветер приносил козьи сновидения: за соседним столиком мерещился одинокий фавн. Мы смотрели на стакан ледяного напитка и видели сны в прозрачном стакане. «Что ты сказала?» — спрашивал ты. «Я ничего не говорила». Дни шли за днями, но оставалась всё та же опасность, и герань была всё такой же алой. Стоило лишь на миг настроиться на волну, как снова ловилось колючее статическое электричество весны, полной ветра: непристойный козий сон и рыба, внутри совершенно пустая, и наша внезапная склонность к хищению фруктов. Фавн, теперь уже в короне, в одиночестве скакал где-то рядом. «Что?» «Я ничего не говорила». Но я слышала слабый шум, как будто под землей билось сердце. Я осторожно прижимала ухо к полу и слышала, как прокладывает себе дорогу лето и как мое сердце под землей: «нет! я ничего не говорило!» — и ощущала терпеливую ярость, с которой сомкнутая земля разверзается в родах, и знала, с какой сладкой тяжестью лето ведет к созреванию сто тысяч апельсинов, и знала, что эти апельсины мои. Потому что мне так хотелось.
Горжусь тем, что всегда предчувствую перемену погоды. Что-то такое бывает в воздухе — тело предупреждает, что начнется что-то новое, и я вся наполняюсь волнением. Сама не знаю зачем, той же весной я завела у себя растение под названием «примула». Она настолько таинственна, что в ее таинственности — вся необъяснимость природы. С виду ничего необычного. Но в день начала весны листья ее отмирают, и на их месте появляются бутоны с мужским и женским сильно дурманящим запахом.
Мы сидим рядом и смотрим. И вот они под нашим изумленным взглядом медленно раскрываются и отдаются новому времени года: так и устанавливается весна.
Но когда приходит зима, я делаюсь очень и очень щедрой. Дом мой открыт для многих. Целые скопища людей согреваю я на своей теплой груди. И слышно, как будто кто-то целыми днями хлебает горячий суп. Наступила пора дождей. Приближается время щедрости.
А ты не замечаешь, что это похоже на рождение ребенка? Больно. Боль — это обострение жизни. Процесс всегда бывает болезненным. Становление — это медленная-медленная благотворная боль. Это как будто человек изо всех сил потягивается, настолько широко, насколько может дотянуться. Кровь благодарит. Я дышу, дышу. Воздух — это «ид». Воздух с ветром — это уже «он» или «она». Если бы мне приходилось делать над собой усилие, чтобы писать тебе, было бы так грустно. Иногда я не выдерживаю мощи вдохновения. Тогда без передышки пишу картины. Как хорошо, что ничего от меня не зависит.
Я много говорю о смерти. Но я тебе расскажу о дуновении жизни. Если человек не дышит, делают искусственное дыхание изо рта в рот: рот прижимают ко рту другого человека и выдыхают. И тогда тот другой снова начинает дышать. Этот обмен дыханием — одна из самых прекрасных вещей, о каких я слышала в жизни. Честно говоря, красота дыхания изо рта в рот меня просто ослепляет.
О, до чего же всё неопределенно. И всё равно в пределах Порядка. Я даже не представляю, о чем буду писать тебе в следующем предложении. Мы никогда не говорим всей правды до конца. Кто знает правду, пусть придет. И пусть скажет. Мы выслушаем его, полные раскаяния.
…я вдруг увидела его, он был так хорош собой и так мужествен, что я ощутила творческое ликование. Нет, я на него не претендовала, как не претендую на мальчишку, того, с волосами архангела, бегущего за мячом. Мне хотелось только смотреть. Мужчина бросил на меня быстрый взгляд и спокойно улыбнулся: он знал, насколько красив, и наверняка знал, что я на него не претендую. Он улыбнулся, потому что не почувствовал никакой угрозы. Дело в том, что люди, в любом отношении исключительные, всегда пребывают в большей опасности, чем обыкновенные. Я перешла дорогу и поймала такси. Ветер ерошил волосы на затылке. И я была так счастлива, что скорчилась в такси, забившись в угол, ведь счастье — это больно. И всё из-за того, что я увидела красивого мужчину. Я по-прежнему нисколько на него не претендовала: мне нравятся люди слегка уродливые и в то же время гармоничные, но он каким-то образом щедро одарил меня, улыбнувшись, как улыбаются друг другу товарищи, те, кто понимает друг друга. Я тогда этого не осознала.
Смелость жить: я оставляю скрытым то, что должно быть скрыто и распространяться в тайне.
