— Очень просто, Майкл. Чувство вины. Сколько лет этот человек носил в душе весь этот ужас. Представьте, он ходит по воскресеньям обедать в одно и то же кафе на Лоуэр-Ист-Сайд уже целых пятьдесят лет. Там всегда полно его земляков. Всем он известен как человек тихий, необщительный. Но последние несколько месяцев каждый раз он сидит и плачет в свой суп. Никто не знает почему. Многие его земляки пережили страшные времена, у многих воспоминания такие, что лучше помалкивать, и они не любят говорить об этом, поэтому никто ему в душу не лезет. Наконец он не выдерживает и рассказывает обо всем одной своей старой подруге. Эта женщина родом из того же городишки, что и он. Говорит ей, что во время войны он был так называемым «хиви», или «хильфсвиллигером», так по-немецки будет «добровольный помощник». Говорит, что на совести у него страшные дела. Говорит, что суда не боится, потому что в живых не осталось ни одного свидетеля. Говорит, что хочет облегчить душу. Звучит, конечно, дико, но, по его словам, он хочет попросить у людей прощения.
— Так почему он не сходит в церковь? Тогда может избежать… дурной славы, огласки.
— Он говорит, что не верит в Бога. Он говорит, что после того, что он видел, всякий перестанет верить в Бога.
Через открытую дверь ванной видно, как по беззвучному телевизору показывают «Колесо фортуны». До меня вдруг доходит, как все-таки велика, поистине огромна энергия нью-йоркского уличного транспорта, непрерывное жужжание которого заглушается двойным оконным стеклом до некоего едва слышного фона. Я вижу самого себя как бы из далекого далека, где-то на уровне двенадцатого этажа, повисшим между небом и землей участником немыслимой сюрреалистической дискуссии о добре и зле, раскаянии и бытии Божием. Легкая тошнота подступает к горлу. Мне снова дико хочется сжать руку Ясмин. Даже ее простое прикосновение могло бы сейчас помочь.
— Извините, я, возможно, не совсем понял одну деталь. Как вам-то удалось об этом узнать?.. Ведь это довольно замкнутый круг людей, если, конечно, вы считаете этот вопрос уместным.
— Вы имеете в виду женщину, землячку Вальдзнея? Она сболтнула своей партнерше по бриджу. А та рассказала мне.
Повисло молчание.
— Извините, надеюсь, вы меня правильно поймете, но партнерша по бриджу, она-то кто? Ваш друг? Простите, я просто пытаюсь восстановить цепочку, так сказать…
Прозвучало высокомерно или мне показалось? Молчание на другом конце провода длится гораздо дольше.
— Партнерша по бриджу — моя бабушка.
Его бабушка? Он узнал всю эту историю от собственной бабушки?
— Майкл, я должен предупредить, наши конкуренты тоже зашевелились, и мы это чувствуем.
— Какие конкуренты?
— Местные газеты, телевидение. Они его еще не обнаружили, но идут по следу. Тут тоже любят подобные истории про нехороших дядь.
— О господи. — Звучит немного жалобно, поэтому я добавляю: — Разве нельзя придумать… как защитить его от них?
— Я еду в Куинс прямо сейчас. Будем надеяться, он подпишет договор. Более подробно мы все обсудим завтра вечером. Я подготовлю его к встрече с вами на следующий день. После этого я найму людей, которые помогут вам взять у него интервью в любое удобное для вас время. Как вы к этому относитесь?
Я отношусь к этому прекрасно. Потому что это означает, что я могу резвиться в Этом Городе, Который Никогда Не Спит, целых двадцать четыре часа до того, как мне придется еще раз подумать об этом в высшей степени сомнительном нацисте. А с кем резвиться, хорошо известно.
Итак, через десять минут в гостиничном баре Ясмин легко вспархивает на табуретку рядом со мной. Она переоделась: на ней теперь что-то облегающее и шикарное. Там, где раньше ничего не брякало, теперь брякает пара серег. Духи благоухают. А перед нами красуется пара чудесных бокалов с классическим коктейлем: водка с мартини.
— Как себя чувствуешь после полета?
— Прекрасно. А ты?
— Нормально. Наверно, биологические часы успели приспособиться к местному времени.
— Ну и что ты собираешься делать? — задаю я вопрос.
— О-о-о. Самое время выпить, вот что я думаю.
Мы чокаемся. И с первым холодным глотком коктейля в мою голову врываются звуки оркестра Фрэнка Синатры с его песенкой «Нью-Йорк, Нью-Йорк».
Спокойно, Майкл, не гони лошадей. Как советует Фрэнк в другой своей знаменитой песенке, давай-ка смотреть на вещи по-доброму и проще.
— Наверное, чепуха все это на постном масле, как ты думаешь?
