— То есть как не можете сказать? Видел вас кто-то или же вас никто не видел? — настаивала Эстибалис.
— Не могу вам сказать — и все.
— Милан, но это же так просто. Всего лишь ответьте: может ли кто-то подтвердить, что вы не тусовались в Куэсте, не встречали Хосе Хавьера Уэто и не пришибли его в Барбакане.
— Я же говорю: я не могу сказать, где была и может ли кто-нибудь это подтвердить, — повторила она.
— Она не хочет говорить, потому что боится подставить меня, инспектор, — сказал Пенья, который в чем мать родила вышел из ванной, располагавшейся как раз напротив гостиной.
Придя в себя от неожиданности, Эсти на несколько секунд дольше, чем диктовали приличия, в упор рассматривала почти белоснежные волоски, характерные для физиологии Пеньи.
— Заместитель инспектора Пенья, объясните, что все это значит, — вынужден был вмешаться я, потому что остальные растерянно молчали.
— Потому что он был в этой квартире со мной всю субботнюю ночь, рано утром и все воскресенье. Мы можем это доказать, хотя фотографии выглядят немного чересчур… Принести их вам?
13 января 2017 года, пятница
Это был один из худших дней в году, а январь только еще начинался. И дело не в том, что на календаре была пятница, 13-е. Дело было в другом.
Рассвет был холоден и мрачен; наступал один из тех ледяных дней, когда смертоносный мороз просачивается под одежду, и не было одежды, способной согреть тело или дух. В это морозное утро мой белый город был белее, чем когда-либо прежде.
Альба не хотела сидеть в этот вечер дома — прислала какое-то оправдание, которое я не запомнил, на «Ватсап» моего нового мобильного телефона и отключилась. Остальные мои сообщения до нее не дошли.
В последние несколькие дней я замечал, что на работе она держится со мной холодно и отсутствующе. Ноль химии, ноль флирта, ноль каких-либо признаков взаимного интереса. Возможно, ее тяготила беременность, а может, виной тому была постоянная угроза очередного приступа судорог, подобного тому, который однажды уже случился. Успокоив себя этим объяснением, я купил ей кулек жареных каштанов и зазвал пообедать в «Ла-Малькериду», в двух шагах от дома. Я действовал напористо, не давая ей возможности отказаться. С моей стороны это был жест отчаяния.
Я ждал ее на углу бара, задаваясь вопросом, не продинамит ли меня Альба, а мои ледяные руки согревались каштанами.
И все-таки она пришла. Появилась, прекрасная и печальная, в своем неизменном белом длинном пуховике, делавшем ее похожей на Владычицу озера из средневековой сказки.
Альба поздоровалась со мной рассеянно, и все мои попытки завязать непринужденный разговор одна за другой терпели поражение, пока мы не оказались в полной тишине.
— Знаешь, почему этот уголок называется «Ла-Малькерида»?[44] — рассеянно заметила она. — В честь твоего прославленного предка, Педро Лопеса де Айялы, комунеро[45].
— У него есть кое-что и от тебя, — напомнил я, — он был графом Сальватьерра.
— Насколько я помню, он был настоящим сутягой — судился даже с собственной матерью Марией Сармьенто еще в пятнадцатом веке из-за каких-то земель, а его вторая жена от него ушла, хотя у них были дети, и вынуждена была искать убежища у его главного соперника, генерального депутата Алавы. Говорят, что здесь, в переулке, выходящем на ворота Сан-Мигель, и жила эта самая Малькерида, — сказала Альба с едва уловимой горечью в голосе.
— Знаешь, я чувствую в тебе какую-то враждебность и понятия не имею, в чем дело, — сказал я и протянул руку, согретую каштанами, но она ее отстранила.
— Унаи, пойдем к тебе. Мне не нужны свидетели того, о чем я собираюсь с тобой поговорить.
— Ко мне так ко мне. Я хотел позвать тебя, но не знал, согласишься ли ты ко мне идти, — я удовлетворенно кивнул.
Мы поспешно оплатили счет и вскоре очутились в теплой норе на третьем этаже.
Я закрыл дверь, но жара, царившая в квартире все эти дни, уже спала. Альба была ледяной, и не было никакого способа ее согреть.
Я стоял перед ней в гостиной; она печально смотрела в окна эркера, выходившего на площадь Белой Богородицы, словно прощаясь с этой панорамой.
— Что случилось, Альба?
«Ясно же, что что-то произошло, и это серьезно», — подумал я.
— Тасио Ортис де Сарате, брат-близнец моего покойного мужа…
— Я знаю, кто такой Тасио, — перебил ее я. Не нужно было напоминать мне о драме, которую скрывало каждое ее слово.
— Тасио мне звонил. Он прислал мне это. Вот, посмотри сам, — сказала Альба и показала мне экран своего мобильного.
Передо мной было отсканированное изображение старой фотографии. Два совершенно одинаковых новорожденных младенца прижимались друг к другу.
— Что это?
— Это Тасио и Игнасио.
— А зачем Тасио тебе прислал это фото?
— Скажи мне сам, Унаи.
Да, я должен был все ей сказать. Должен был. И я это знал.
— Ты говорил с Тасио, рассказывал ему о нас с тобой. Признался, что я беременна и что дочь будет наша общая. Ты попросил Тасио включить эту часть моей жизни в сценарий сериала, который увидят тысячи людей! — ответила она.
— Я пытался ее защитить, — только и сказал я.
