— Ну, в общении она производит впечатление немного неуклюжей, но в вопросах документов и компьютеров ей нет равных. Все, о чем ни попрошу, находит почти мгновенно. Не очень общительна и не любит болтать. Иногда грубовата, но человек она добрый, это чувствуется. Я очень рада за нашу нынешнюю команду. Пенья шебутной, он немного раздражает Милан тем, что не может спокойно сидеть на собраниях. Но, думаю, они отлично дополняют друг друга. Вне полицейского участка Пенья — прикольный парень. Не ест ничего до семи вечера, то есть весь день. Говорит, что ему так больше нравится. А еще он музыкант — играет на скрипке, участвует в концертах на фольклорных фестивалях. Но на работе преображается, очень вдумчив и последователен, при этом действует со скоростью тысячу оборотов в секунду. Я имею в виду, что мне он не кажется человеком чересчур импульсивным. Это пойдет на пользу команде, когда ты вернешься. В тебе слишком много огня.
— Кто бы говорил, — проворчал я, потрепав ее по рыжей шевелюре.
Прозвучало это как что-то вроде «о э эл», и снова жар прихлынул к моим щекам: мне было стыдно.
— Ты должен ходить к логопеду, Унаи, — сказала Эсти, посерьезнев. — Альба считает это условием для твоего возвращения, и я должна регулярно писать ей отчеты о твоей эволюции. Мы будем стоять за тебя, но и ты не подводи. Это предупреждение. И я говорю серьезно.
— С тех пор, как я ежедневно навещала тебя в больнице Сантьяго, где ты лежал в коме. Первые несколько дней Альба тоже там лежала, и я заходила к ней в гости. Мне казалось просто чудовищным, что она потеряла мужа, а тот к тому же оказался убийцей. В Лакуа все стояли на ушах; комиссар Медина не знал, что делать — выгораживать ее или начать внутреннее расследование. Некоторые коллеги относились к ней враждебно, не верили, что она ничего не замечала в поведении мужа, считали ее пассивной соучастницей. А я… Ведь это я прикончила Нанчо. Собственными руками. Убила ее мужа. Я должна была с ней поговорить; она — человек, которым я всегда восхищалась. Нам обязательно нужно было поговорить по душам.
— Это делает тебе честь. И что дальше?
— С тех пор среди недели мы встречаемся в Витории, по выходным — в Лагуардии, у нее дома, а иногда вместе залезаем на какую-нибудь гору. Она очень уравновешенный человек, много размышляет о мире вокруг себя, в отличие от меня. Слушает и не осуждает. Она действует на меня успокоительно.
Я кивнул, на мгновение наши глаза встретились, и мой взгляд не ускользнул от Эсти.
— Ты что, ревнуешь?
— Во всяком случае, мы никогда не говорили о тебе, — сказала она, словно нуждаясь в разъяснении. — Я имею в виду, о тебе вне работы. Мы говорили о твоем выздоровлении, но только в смысле работы. Когда мы встречаемся, мы не говорим о парнях — только о жизни. Кстати, у нее жутко интересное прошлое. Она тебе все расскажет, если захочет.
Теперь меня и правда глодала зависть. Я почти ничего не знал об Альбе. За исключением того, что хотел быть с ней. Тепло в груди и промежности по-прежнему возникало каждый раз, когда она появлялась в Лакуа. Не исчезли ни химия, ни желание проводить с ней все свое время, спать, есть, все, что угодно — с ней…
— Короче, насчет здоровья: либо ты начинаешь ходить к логопеду на этой неделе, либо вмешаюсь я.
Эсти удовлетворенно улыбнулась.
— Это все, что я хотела услышать. Я позвоню тебе. Поцелуй меня, — сказала она, высаживая меня возле дома.
Я звонко чмокнул ее в щеку и отправился обедать в Толоньо, не желая ни готовить, ни оставаться дома наедине со своими раздумьями.
Во второй половине дня я мысленно подготовил себя к тому, что меня ждет, и, наполовину обнадеженный, наполовину взволнованный, направился в Энсанче, район девятнадцатого века. Офис логопеда находился в конце улицы Сан-Антонио, неподалеку от железнодорожных путей.
Аристократические улицы, выстроенные для высшего класса. В этом районе было много контор и офисов, но кабинет моего логопеда доньи Беатрис Коррес располагался, как мне показалось, в лучшем месте.
