— У нас в городе такие тоже есть, — начинает плести она. — Только другой формы и цвета, и мы зовём их гробами. — Мара и сама чувствует, до чего неубедительно это звучит. — Голубыми гробами, — поспешно добавляет она. Ужас, лучше бы не добавляла…
Дол снова кивает. Любое Марино вранье она проглатывает с удивительным безразличием. Мара вспоминает, с каким жадным интересом встречали на Винге любого приезжего, пусть даже он прибыл с соседнего острова. А древогнёзды, те вообще умирали от любопытства, глядя на Мару, и сгорали от желания узнать, что творится снаружи. И, хотя Нижний Мир остался далеко внизу, он всё равно кажется гораздо более живым и настоящим, чем этот ослепительно яркий и красивый безмятежный город.
Мара смеётся про себя, вспомнив Поллока и кибервиз. Теперь это превратится в легенду — история о том, как Лицо на Камне наколдовала чудовище, которое загнало хвастливого Поллока в кусты. Дол изумленно вскидывает голову, и Мара понимает, что рассмеялась вслух.
— Извини, — бормочет она. — Это всё из-за смены климатической зоны. Мой город расположен совсем на другой параллели. Спасибо тебе, Дол… слушай, а ты не могла бы одолжить мне пару мотороликов? — выпаливает Мара. — На время, пока я здесь не освоюсь.
— Ладно, — Дол дергает плечом.
— Встретимся завтра в киберсобе? — спрашивает Мара, но та уже умчалась прочь.
Мара забирается в пустой розовый стручок. Внутри тепло и мягко, словно в гнезде. Едва крышка стручка закрывается, Мару окутывает приглушенный розовый свет.
Из болтовни Дол она поняла, что в Новом Мире люди за работу получают диски, которыми расплачиваются за еду, одежду и всевозможные развлечения. За хорошую работу выдаются премиальные диски. Самые лучшие ноо-охотники и идеологи в качестве премии получают более комфортабельное жильё. Дол с завистью говорила о модных современных квартирах на верхушках центральных башен. Сама она живёт в обычной квартирке на одном из нижних уровней, но мечтает переехать на самый верх.
Завтра узнаю что-нибудь ещё, успокаивает себя Мара, устраиваясь поудобнее в розовом стручке и открывая «Историю двух городов» Диккенса. Постанывая от облегчения, она скидывает с ноющих ног ботинки — они слишком тесны и натирают мозоли. Качка сейчас ощущается гораздо сильнее, чем днем; Маре кажется, что она снова плывёт в лодке по бушующему океану. Должно быть, снаружи поднялся ветер… Древогнёзды тоже раскачиваются в своих гнёздах, но хуже всего беженцам; их лодки болтаются на воде, словно скорлупки, ударяясь друг о друга и о городскую стену.
Мара тяжело вздыхает и выпускает книгу из рук.
«А не пора ли спать?» — нежно мурлычет чей-то голос у неё над ухом.
Мара подскакивает от неожиданности и, стремительно обернувшись, испуганно вскрикивает — на полочке над постелью вместо ночника светится лицо люмена.
— Спокойной ночи, — резко говорит она, надеясь, что лицо исчезнет.
Лицо послушно тает, и в стручке становится темно. Но глаза — глаза люмена — остаются. Они, не мигая, висят во тьме, излучая едва заметный свет.
— Ну, здорово, — стонет Мара.
Теперь ей придётся лежать здесь в полной темноте, хотя спать ещё совершенно не хочется, под взглядом этих жутких немигающих глаз.
Мара вертится в постели, то натягивая, то скидывая с себя одеяло, и ей вспоминаются совсем другие глаза. Как ей хочется снова встретиться взглядом с мамой! Когда она была маленькой, мама каждый вечер укладывала её спать, а Мара, хихикая, барахталась под одеялом, требуя, чтобы ей рассказали ещё одну сказку, спели ещё одну песню, ещё раз приласкали или улыбнулись. Последнее, что она видела перед тем, как заснуть, — это любящие мамины глаза. Мара зажмуривается, пытаясь отогнать воспоминание прочь, но мамино лицо по-прежнему стоит перед её мысленным взором, заслоняя немигающие глаза люмена.
