Приближалась ночь, стали собираться в дорогу. Охрим нарвал дикого хмеля и сплел сетку, чтобы нести на ней Дороша. Когда стемнело — двинулись. Пробирались с трудом. Мучило бездорожье. Вязкое болото противно чавкало под ногами, и каждый шаг требовал нечеловеческих усилий. Всем хотелось как можно скорее выбраться из зловонной топи, и поэтому люди повернули направо, где, казалось, было суше. Но, сколько ни шли, трясина не кончалась. Она была бесконечна, как пустыня, бойцы оглядывались, чтобы запомнить место, откуда они вышли, и выбрать нужное направление. Но там уже ничего не было видно из-за густого тумана, что белыми валами катился по равнине. Все были голодны, силы иссякали. Бойцы шли уже не так уверенно, как раньше, пошатывались и спотыкались. Чугай, потеряв равновесие, упал в болото вместе с раненым. Тот глухо вскрикнул. Боль вырвала Дороша из небытия. И он понял, что бойцы все еще вязнут в трясине, все бредут по этому болотному царству, которому нет конца. Туман, влага, свежесть летней ночи остужали пылавшую голову. Нога уже болела не так сильно. Дорош слышал, как тяжело, с хрипом дышат бойцы, как в страшном нечеловеческом напряжении горбятся мокрые, горячие спины. Он скрипнул зубами и так стиснул челюсти, что резкая боль отдалась в висках.
— Остановись, Чохов, устал я,— проговорил он. Руки его дрожали и беспокойно двигались, словно искали что-то в тумане, который густел с каждой минутой.
— Может, дальше пройдем, на сухое?
— Мне все равно, на мокром даже лучше — бока не давит.
Чохов опустил лейтенанта на мягкие кочки и, разогнув онемевшую спину, несколько раз глубоко и шумно вздохнул.
— Туман густеет. Скоро уже рассветет,— проговорил он, вглядываясь в белую мглу.
— Да, да, скоро. А вы, чтобы не терять времени, поищите дорогу.
Дорош, опершись на руку, глядел в ту сторону, куда пошли бойцы. Их уже не было видно, мгла тотчас же поглотила их. Слышалось лишь хлюпанье воды под кочками, и только по этому звуку можно было догадаться, что там, за молочной пеленой тумана, кто-то бродит.
Некоторое время Дорош сидел, напряженно вслушиваясь: на потревоженных кочках с сердитым шипением выступала вода, издалека доносился приглушенный орудийный гул. Дорош замер, и ему казалось, что он слышит гул своих батарей. Собрав все силы, он поднялся в полный рост, снял с головы командирскую фуражку и, стиснув ее в руке, с бледным лицом и сурово сжатыми губами поклонился далекой канонаде.
Бойцы вернулись и доложили, что дорога найдена.
— Тогда несите меня, несите на этот гул…
Вскоре они добрались до хутора и постучались в первую хату. На порог вышел старик в фуфайке внакидку и в калошах на босу ногу.
— Заходите,— пригласил он, ни о чем не расспрашивая.— А там кто лежит? — щурился он, глядя в сторону палисадника.
— Это наш командир. Он ранен.
— Ведите же его сюда, беднягу.
В хате дед командовал, как на позициях:
— Старуха, посвети нам. Галька, запри дверь, а ты, Микола, одевайся!
Все засуетились: бабка искала на шестке спички, девчонка побежала в сени и грохнула засовом, а Микола натягивал свои штаны.
— Садитесь на лавки, я сейчас. Ты скоро там огонь зажжешь?
— Спички куда-то запропастились…
Наконец бабка зажгла коптилку и засуетилась у печи:
— И борщ есть, и каша пшенная, да все поостыло. Галька! Неси из кладовки молоко!
Дед между тем открыл сундук и вышвырнул оттуда на пол темное тряпье. Чумаченко положил на стол ложку, тихонько тронул деда за рукав:
— Ты нас куда снаряжать задумал?
— На выход из окружения…
— Тогда швыряй обратно. Ты что, на дезертирах подрабатываешь?
Дед вздернул бороду, затрясся так, что аж рубаха ходуном пошла:
— Ах ты ж сучий сын! Так я дезертиров скрываю? А ну пойдем, я стариков позову, они у тебя спросят, сопляк, как ты Днепр оставлял? Нашу славу казацкую позорил? Микола, беги по хутору, скликай дедов.— Хозяин так разошелся, что его невозможно было унять.
— Постой, не кричи, дед,— просил Дорош, бледный от боли.— Как командир прошу тебя. Ты, видно, дед хороший, советский дед, только постой. Ну подожди!
Куда там ждать! Дед вытащил из-за матицы кнут, которым, верно, не раз поучал своего внука Миколку, и загнал Чумаченко в угол. Чохов закусил зубами рукав гимнастерки и давился от смеха, глядя, как Чумаченко, вытянув перед собой руки, обороняется от деда. Погасян вертел ложку, не зная, что делать: защищать Чумаченко или ждать, что будет дальше. Ему было неясно, ссорятся здесь всерьез или же шутят. А дед совсем вышел из себя, выхватил из-под матраса винтовку и направил ее на бойцов:
— А ну, кидайте ложки, сукины дети! Шагом марш из хаты!
— Дед, убери оружие,— просил Чумаченко.— Ну что за жизнь такая? Мало немцев, так еще и свои на прицел берут. Поимей жалость!
— А будешь меня обзывать?
— Не буду. За что ж такого деда обзывать? С ним лучше табачку покурить, побеседовать,— подлизывался Чумаченко.
