Микола погнал коня по дороге. Дорош махнул рукой бойцам, и они залегли в хлебах.
— Если транспорт большой — пропустить, маленький — уничтожить. Понятно?
Охрим шмыгает через дорогу раз, другой. Кто-то хватает его за шинель, тащит в рожь. Чугай молча грызет стебелек. Огоньков громко засмеялся. Чумаченко стукает его кулаком по затылку, чтобы замолчал. Шум мотора приближается.
Погасян сигнализирует, что машина одна, и первым стреляет в шофера. Ураганная стрельба — и тишина. Тихо-тихо. Огромная пятнистая машина съезжает в канаву и замирает. Немец грудью лежит на борту, свесив руку. Из-под каски струится кровь. Двое петляют во ржи, отстреливаются. Огоньков бежит за ними и вдруг падает. Чумаченко поднимает его, а на колосья кровь — кап-кап, и они сразу краснеют.
— Что с тобой, что? — кричит Чумаченко.— Куда попало?
Лицо Огонькова белеет, изо рта показывается розовая пена. За пуговицу гимнастерки зацепился колосок и повис, желтеют восковые зерна. Чумаченко несет Огонькова к машине, передает Чохову, а сам открывает дверцы и выволакивает мертвого шофера.
Дорош спрашивает, кто поведет машину.
— Я,— говорит Чугай и садится за руль.
Когда он смотрит из кабины вниз, где-то там стоит его земляк Охрим в длинной шинели и спрашивает:
— Может, подтолкнуть?
Огонькова прошило навылет. Его раздели, перевязали пакетами, найденными у мертвых немцев.
Чугай уже завел мотор: немецкая техника освоена. Дороша подсаживают в кузов. Огонькова — в кабину.
— Давай!
Рев раздается над степью. Солнце играет на разбитом стекле, а Микола стоит на возу, что-то кричит и машет вслед бойцам рваным картузом.
Сначала Ташань была прозрачной, потом взбаламутилась, заклокотала. Из-за Беевой горы выползла туча, стала в воде крепостью, намертво, недвижимо, окуталась дымами, закурилась. Туча была лиловой, с обожженными солнцем краями, она все густела, наливаясь кипящей мутью, пока не стала снизу черной, сверху оранжевой, как глина на завалинке. Ласточки носились под тучей, голуби прятались. Густая тень нависла над селом и речкой, в проулках меж тынами потемнело, хаты присели. Гнулись подсолнухи, небо кипело. Вербы опускали ветви до земли и трепетали в ожидании, а тополям хоть бы что! Синими стрелами устремились в небо — простора им хочется, высоты! И вдруг прошуршало в камышах, завихрилось, смешалось, рвануло вербы за косы, захлопало ставнями и так разгулялось, что выплеснуло воду из луж.
На колхозном дворе, сбившись в кучу, ревела скотина. Амбары, конюшни, коровники — все настежь, всюду валяются рваные мешки, пахнет паленым. Собаки с рычанием таскают по саду свиную требуху. На яблонях висят только что содранные бычьи шкуры. Возле конторы — подводы, груженные салом, пшеном, мукой, солью. Люди стоят, испуганно глядя на все, что творится вокруг.
Оксен, сбив на затылок шапку, сидит на крыльце, курит. Пальцы нервно тискают вишневую трубку. Рядом топчется Олена в черном платке. Губы ее кривятся, на глазах слезы, как морская вода на камнях. Дочурка держится за юбку матери, а сын молчаливо льнет к отцу.
— Езжай, Олена, эвакуируйся. Придут немцы — поубивают.
— Пускай. Что людям, то и мне.
От конторы к амбарам, от амбаров в степь носится на рыжем жеребце Гнат. Седло скрипит, с мундштуков — хлопьями пена. Конь тяжело всхрапывает. Гнат в новой шинели и сапогах со шпорами, картуз — ремешок под бородой, два нагана, гранаты, кинжал. За спиной винтовка. Сверкает золотой зуб, пылает лицо.
Его Настя стоит в толпе молодиц, хвастается мужем:
— Мой всех немцев одним конем передавит. Отчаянный! Сегодня на зорьке встала муку сеять, беру сито, а под ним бомбы лежат… Такой прямо на голые сабли полезет.
— Ну, долго будем копаться? — кричит Гнат, осадив жеребца.— Я уже все село объездил. Видите? — указывает плеткой в степь.
А там клокочет и ревет пламя, взвивается огненными жгутами, стреляет зерном в черную тучу.
— Спа-а-алю все! Ни грамма немцам не оставлю! Пускай сухую землю грызут!
— А мы что есть будем?
— Имеется указание — вакуироваться. Чего сидите?
— Конь волу не пара.
— Пешком идите, а хитрить нечего! Мы еще вернемся и тогда, знаешь-понимаешь, спросим, кто на чьей дудочке играл.
Гнат хлещет жеребца плеткой и летит по двору, распустив крылья шинели, туда, за Ташань, жечь стога.
Наконец все уложено на подводы, и Григор Тетеря подходит к Оксену.
— Теперь уже в дороге не растрясется. Вот ключи: это от амбара, это от погребов, а это — от конторы. Возьми.
Оксен прячет ключи в карман.
— Еще есть две кадки липового меда, корзинка яиц и двадцать литров подсолнечного масла. К жатве приготовлено.
— Идем в контору, напишешь расписку.
