В кабинете Оксена, как во дворе, все разбросано, шкафы открыты, на полу валяются бумаги. Коврик скомкан и залит чернилами. Войдя в кабинет, Оксен по привычке, сложившейся за десять лет, снял шапку, повесил на гвоздь и, пригладив ладонью черные, слегка вьющиеся волосы, сел за стол. Деловое настроение всегда овладевало им в этом кабинете, за этим столом, где не раз приходилось ему решать важные вопросы колхозной жизни. По той же привычке, движимый той же деловитостью, он даже запустил руку в ящик стола, чтобы вынуть блокнот, но отдернул ее и криво усмехнулся: вспомнил, для чего сюда пришел, и лицо его стало суровым.
— Вот что, дядько Григор: сеялки, бороны, плуги, весь инвентарь берегите. Лучше всего — разберите по частям и спрячьте. Зерно, что в амбарах, раздайте людям.
— А с посевным фондом как?
— Храните где-нибудь в уголку. Другие продукты: сало, смалец, яйца, мед, соль — закопайте в землю, и крышка. Чтоб только вы один знали — где. Понятно? Когда будут отступать наши бойцы, скажите: просил председатель…— Оксен на мгновение умолк, отвернулся к окну,— чтобы конюшен, коровников, свинарников не жгли. Ну, а если бомба или снаряд попадет, тогда уж ничего не попишешь… Теперь еще. Оставляю я здесь свою семью…
Григор встал, стащил с лысой головы заячью шапку.
— Забирал бы ты ее с собой.
— А если жена не хочет? — Оксен опустил глаза, меж бровей пролегла морщинка.— Целую ночь уговаривал — уперлась, хоть кол на голове теши: «Ты, говорит, в армию пойдешь, а мне среди чужих людей с двумя детьми что делать?» Одним словом, остается она тут. Очень я вас, дядько Григор, прошу: присматривайте за ней. Без мужичьих рук — хата валится.
— Об этом деле не беспокойся.
— Ну, вот и все. А ключи оставь у себя. Мне в дороге даже иголка тяжела будет…
Стар был завхоз и кладовщик Григор Тетеря. С тех пор как организовался колхоз, работал в этой должности, и потому, когда снова взял ключи в руки, старик склонил седую голову и подумал: «А кто его знает, может, и доживу до того, что закрома еще открою для нового зерна».
Вышли на крыльцо. Оксен махнул рукой: езжайте.
Заскрипели подводы. Девчата с плачем погнали со двора скотину.
— Люди! — закричал Оксен и снял шапку. Ветер рвал его чуб, оголял залысины.— Хлеб вам раздадут, голодными не будете. Придет немец — стойте один за всех и все за одного. Может, я кого обидел или что-нибудь не так сказал, за это простите.— Он поклонился на все стороны, надел шапку, поцеловал жену, детей и, застучав сапогами по ступеням, побежал к воротам.
Олена догнала его, уцепилась за рукав.
— Как же я буду одна с детьми, Оксенчик?
Он поцеловал ее мокрое от слез лицо, придерживая рукой шапку, и помчался за подводами.
Гнат на прощанье прогарцевал по двору, остановился в воротах, снял карабин и пять раз выстрелил в воздух.
— Ждите с победой! — крикнул он и огрел жеребца плетью. Тот вынес его на дорогу и полетел, взрывая копытами землю.
— И в кого такой шалый уродился? — переговаривались меж собой молодицы.
— Дед Рева точно такой был. Никто лучше его не звонил к заутрене или к «достойной». А на пасху как заведет, как заведет, аж дух замирает, а колокола так и выводят: «Клим дома, Хомы нет, Хома дома, Клима нет»,— склонив голову набок и размахивая кулачком, приговаривала сморщенная старушонка.
— Ну что вы такое говорите? — дергала ее дочь за рукав.
— А что? Разве не правда? Лучшего звонаря во всей округе не было. И-и, боже мой, экое ненастье идет,— глянула она на тучу, темневшую над горой.— Когда же оно развеется?
— Ох, видать, не скоро,— вздохнула соседка.
Оксен и Гнат вместе с эвакуированными ехали, не останавливаясь, целую ночь. Утром Оксен сказал на прощанье тем, что гнали скотину:
— Этот шлях — прямо на Харьков. Там скотину сдадите, а сами либо домой, либо в тыл России пробирайтесь — кто как хочет.
Павло Гречаный, в ватнике, с торбой через плечо, босой (сапоги на подводу кинул), карманы табаком набиты,— теперь, мол, хоть и на край света,— подошел к Оксену спросить, кому сдавать скотину: «Я же в городах не бывал, так откуда мне знать».
— У девчат все записано, они знают. А вы, дядько Павло, лучше возвращайтесь домой. До Харькова путь не близкий.
Увидев его в сорока верстах от Трояновки, Оксен искренне огорчился. «Нашли кого послать. Завертит старика война, пропадет человек, он ведь дальше Беевой горы нигде не бывал. Как же это я? Совсем выпустил из виду»,— корил себя председатель.
— Мы еще в селе говорили,— зашумели девчата.— А товарищ Рева как накинется на нас: «Здоровый, ничего ему не сделается». Ну, а дядько, сами знаете, какой — не откажется.
— Ну как, дядько, вернетесь?
— Можно и вернуться,— согласился Павло, взял сапоги, палку и, скинув шапку, долго неподвижно стоял на обочине, словно чабан, стерегущий отару. Оксен с девчатами все оглядывались, пока облако пыли не заслонило его.
— Свинья,— бросил Гнату Оксен, когда они свернули на боковую стежку.— Такого старика и то не пожалел.
— Хе-хе,— сверкнул зубом Гнат.— Он, знаешь-понимаешь, двужильный, не хуже твоей конячки сдюжит.
