— Чего притих, Виктор? А ну рвани, чтоб земля закружилась. Галька, налей еще.
Микита закрутил головой:
— Э, нет, хозяйка уже подносила. Теперь хозяину угощать.
— Вот это по-нашенски,— воскликнул Карпо. Поставил пулемет у стены, налил стакан и хотел было нести Миките, но вдруг остановился, окинул его подозрительным взглядом.
— Галька, обыщи.
Девка подошла к Миките, ощупала каждый рубчик.
— Нету ничего.
Карпо снова взял стакан, шагнул к гостю.
— Закуски захвати, не скупись,— попросил тот.
Карпо оторвал от колбасного кольца большой кусок и направился к Миките с вытянутыми вперед руками. Микита левой рукой потянулся за стаканом, а правую незаметно отвел назад и — Карпа в ухо. Карпо отлетел к кирпичной стене и ударился об нее головой. Изо рта и носа у него брызнула кровь. Мимо шеи Микиты просвистел нож, вонзился в деревянный сруб, костяная ручка задребезжала, качаясь.
— Ах ты сука!
Микита схватил Гальку за плечи, отшвырнул в угол и — пулемет в руки.
— Хлопцы! Сюда! Виктор, тяни за веревку!
Слепой метался, как на пожаре, расставив руки, пока не нащупал веревки.
В дверь колотили красноармейские приклады. Что-то заскрежетало. Ворвалась свежая струя воздуха. Бойцы, стуча сапогами по ступеням, ринулись в погреб.
— Вяжите.
Бесчувственного Карпа связали, выволокли во двор. Слепой Виктор с гармошкой в руках растерянно переминался с ноги на ногу и, стуча зубами, спрашивал:
— А мне что, еще играть?
— Играй «Ой, лопнул обруч…».
Микита стоял посреди двора, наслаждаясь ночной свежестью. Лунный свет одевал его в серебро, словно рыцаря.
— Галька, сорви их, ножами срежь! Срежь с меня путы,— выл Карпо и грыз зубами впившиеся в тело веревки.
— Заткните ему глотку. Пускай люди одну ночь поспят спокойно.
Чохов сунул Карпу в рот пилотку. И они потащили его сонными лугами.
Орыся стирала до поздней ночи и в хату не входила. Потом возвратились бойцы, шумно поужинали, улеглись. Огоньков, чистый после купанья, в свежем белье лежал на лавке. Ульяна закрыла ставни, зажгла коптилку и поставила ее на стол. Бойцы заснули не сразу. Выходили во двор курить, скрипели дверьми, коптилка то и дело мигала. Спустя некоторое время пришел один боец и сказал Дорошу, что телефонная связь с Опишней прервана.
— Наблюдайте за дорогой,— приказал Дорош.
— Есть.
Боец ушел, и все постепенно затихло. Только слышно было, как глубоко дышат бойцы и стонет раненый.
Орыся спала с матерью в соседней горнице, и в открытые двери ей был виден синий сумрак, ноги бойцов на соломе и тело раненого, прикрытое легоньким одеялом. В хате было тихо, но Орысе все время чудились какие-то таинственные шорохи, чьи-то тяжелые вздохи.
— Мамо, кто-то под окном ходит,— шептала она.
— Кто там ходит? Это у тебя с тоски. Спи.
Орыся закрывала глаза и старалась уснуть, но сон не шел, тревога и какое-то недоброе предчувствие все больше и больше охватывали ее. «Все спят, ну чего они спят? — сердилась она, хотя не могла бы объяснить, почему утомленные люди не должны спать.— А я не могу. Нужно немножко полежать с открытыми глазами, тогда заснешь». Она открыла глаза и увидела, что раненый приподнялся и, опершись на руки, озирается вокруг, словно кого-то ищет. Она вскочила и, переступая через ноги бойцов, побежала к нему в одной сорочке. Увидев Орысю, он поманил ее пальцем, и лицо его стало заговорщицким, а глаза весело заблестели. Горячими, твердыми, как железо, пальцами он так крепко сжал се руку выше запястья, что она одеревенела.
— Слышишь? Поход трубят,— проговорил раненый.— Тра-та-та-там, трам-та-та-там,— тихо запел он, и лицо его вдруг стало вдохновенным.
Орыся, затаив дыхание, вся обратилась в слух. Была полная тишина, но чем дольше Орыся прислушивалась, покоряясь его воле, тем больше верила, что и в самом деле где-то играют трубы, и были такие секунды, когда она и впрямь словно бы слышала их, но сразу же после того возвращалась к действительности, и тогда звуков уже не было. Это продолжалось минуту-другую.
— Ты меня боишься? — спросил он.
— Раньше боялась, а теперь нет.
— Тогда унеси меня отсюда, потому что меня хотят убить.
— Кто? — ужаснулась Орыся.
— Они.— И он показал на темный угол.— Но я не дамся. Не дамся.
Лицо его стало злым, глаза горели, в них словно стоял маленький черный человечек и размахивал головешкой, выхваченной из пламени костра.
Огоньков спустил ноги с лавки и потянулся к Орысе.
— Ох, бедняга ты мой,— тихо проговорил кто-то, и Орыся, оглянувшись, увидела Чумаченко, который в одном белье подошел к лавке.
— Ну ложись, Огоньков. Ложись. А ты, девушка, иди спать. Я возле него подежурю.
Но Орыся не ушла, а стояла босая и не сводила глаз с Огонькова. От него веяло таким жаром, что и ей с каждой минутой становилось все жарче и жарче. Вдруг Огоньков вскочил, стал метаться, кричать и просить, чтобы его отпустили домой, грозился, хрипел.
— Ну пустите меня домой. Где мой вещевой мешок? Где? — метался он, вырываясь из рук бойцов. У него был такой прилив сил, что Чумаченко уже не мог его удержать, и ему помогали еще два бойца.
Внезапно все стихло, и чей-то голос сказал:
— Готов.
