Он вырезал отличную заготовку для чубука и хотел было уже возвращаться обратно, как вдруг увидел ежевику. Ягод было так много, что Онька даже руками всплеснул и присел перед кустом на корточки. Кидал в рот одну ягоду за другой. Спелые, в росе, они были вкусные и прохладные, прямо таяли во рту. Онька долго с жадностью ел. Ползал на коленях, и за ним тянулся след, будто проехал воз. Во рту черно, как в горшке из-под бузины, губы, усы почернели, а он все ел, приговаривая: «Вот уж полакомился ягодками так полакомился». Уже давило под ложечкой, а он все лопал и лопал, пока не напала икота. Тогда нарвал еще ягод в полу и направился к яру, чтобы полежать и передохнуть немного. Вышел на поляну и замер, увидев перед собой вооруженных людей. Один из них, высокий и плечистый, в потрескавшейся, измятой кожанке, снял с плеча винтовку и сердито спросил:
— Кто такой? Чего тут шатаешься?
— Ягоду рву,— пробормотал Онька.
— Руки вверх.
Онька поднял руки. Ежевика посыпалась на траву.
— Оружие есть? — спросил плечистый и так глянул, что у Оньки затряслись коленки.
— Мне бы в кустик, на минуточку…— скривился Онька, задыхаясь от страшной боли в животе…
— Ну, хоть ты и старый, а нас не проведешь,— сказал плечистый, но, увидев искаженное лицо старика, смягчился.— Ладно, иди, только не вздумай бежать.
Оньку как ветром сдуло. Из-за кустов вышел словно мученик, которого только с креста сняли.
— Корову спасаю, сами знаете, какая наша жизнь: все немец забирает. Голые и босые, хоть ложись да помирай.
— Ну, дед, ты не ной, а как на духу рассказывай, о чем тебя спрашивать будут. Хоть одно слово сбрешешь, так и знай,— в запечке замурованного сыщем, и пускай тогда твоя баба не просит и не молит…
— Все расскажу, голубчики, все расскажу…
— Вот и хорошо.— Плечистый подошел к бородачу, сидевшему на пеньке, и что-то ему сказал. Онька понял, что бородач не простая птица и что от этого человека теперь зависит, отпустят его или нет. Онька не слышал, о чем говорили, но по тому, как плечистый взмахивал рукой и делал порывистые движения, смекнул, что речь идет о чем-то важном. Парубок лет двадцати пяти, стерегший Оньку, тоже бросал нетерпеливые взгляды в их сторону, рассеянно потягивая самокрутку, которая дымилась у него между пальцев.
«Расстреляют и корову отберут. Вот уже и суд чинят»,— терзался душой Онька.
Плечистый закончил разговор и, обернувшись, кивнул головой тому, что стерег Оньку. Они зашагали к бородачу, и листья шелестели у них под ногами.
«Будут меня вакуировать в царство небесное. Прими ж, небо, мою душу, а ты, земля, тело».
Бородатый сидел понурясь, будто в горькой задумчивости. На нем был зеленый ватник, на ногах кирзовые сапоги, на голове шапка-ушанка с фланелевым зеленым верхом, на поясе гранаты, а на груди — немецкий автомат.
«Так вот кто меня на тот свет будет переправлять»,— тоскливо подумал Онька и подошел ближе. Ноги не слушались, и он хватался за стволы молоденьких осин. Бородач, услыхав шорох, поднял голову и темными блестящими глазами глянул на Оньку.
— Что? Не узнаете? — спросил он, и в черной бороде его ослепительно сверкнули зубы.
Онька вздрогнул от этого голоса и внимательно посмотрел на незнакомца, глаза которого потеплели и глядели ласковей.
— Господи! Оксен?
Старик бросился к нему как безумный и, схватив руку односельчанина, затряс ее, разглядывая Оксена со всех сторон и качая головой.
— Да разве же я надеялся, разве думал?! — плакал он, шмыгая носом, и губы у него дрожали.— Думал, что уж и на свете нет. А выходит, что есть-таки хоть полбога на небе. Ох, ты ж горюшко, спаси, Христос, мою душу,— не мог успокоиться Онька, пытаясь набить табаком трубку.
Оксен, видя его усилия, вынул пачку папирос «Новый Харьков», протянул старику:
— Курите мои.
Онька жадно схватил папиросу, долго вертел ее в пальцах, разглядывая такое диво:
— Хе… Где ж вы такую роскошь добываете? Не с неба ль кидают? — спросил он, весело и хитро прищурив глаз.
— Добываем помаленьку,— уклончиво ответил Оксен, затягиваясь ароматным дымом и струйкой пуская его за ухо.— Рассказывайте, что нового в Трояновке.
— А что нового? Немцев полно, полицаев. Сперва, как заявились, курей хватали, а теперь уже до коровок и свиней добираются.
— А что люди говорят?
— Да люди, сам знаешь, разные, одни как воды в рот набрали, другие — ни туды ни сюды, а третьи говорят — все равно на кого работать, лишь бы жрать давали.
— Ничего, накормят немцы плетьми, тогда по-другому заговорят. Что сделали с колхозным добром?
— Растащили. Цапали кто что мог. Там такое творилось, что не приведи господь увидеть. Народ как озверел. «Мы, кричат, сюда все сносили, мы и разнесем».
Оксен слушал нехитрый рассказ Оньки и все ниже склонял голову.
