Оньке тепло и уютно, он похрапывает в бороду и видит сон. Снится ему, будто выменял на ярмарке гнедого жеребца и ведет его домой. И на что выменял? На старую веялку. Как прицепился один хуторянин, как прицепился — продай да продай веялку. Онька и обменялся. И вот ведет жеребца. А тот ржет и брыкается так, что не удержать. Онька его за уздечку, а конь в сторону. Онька его за храп, а он как заржет да как захохочет. «Не щекочись»,— просит. «Вот чертов конек, кто его, такого развеселого, породил,— удивляется Онька.— С таким не соскучишься. Он еще такое будет выкомаривать, что вприсядку пойдешь». И только это подумал, конь как пойдет выбрыкивать да как гаркнет:
«Вот так дела,— огорчается Онька.— Менял на коня, а выменял овцу. Тьфу». И только плюнул, видит, что перед ним уже не конь и не овца, а залужский мельник. И что вытворяет: сел верхом на мельницу и куражится: «Хочешь, на цимбалах тебе сыграю?» — «Ну сыграй. Ту, что в старину играли».
Мельник заиграл так, что Оньку аж до слез прошибло. Мельник увидел это и — шасть за мешки, спрятался. Онька переставляет мешки с мукой и плачет: «Это ты у меня коня украл? Теперь прячешься?»
И только нагнулся к мешку, а его что-то сзади — толк. «Что же это такое? — думает Онька.— Ну-ка, сейчас подстерегу». Опять наклонился, а пестик из ступки как выскочит, трах его по спине — и назад. «Вот я тебя,— думает Онька.— Это мельник в пестик оборотился». Взял в углу топор да по пестику, а тут как выскочит Ульяна да как закричит: «Иди скорей, корову увели!» — «Какую?» — «Да ту, что ты на хутора погнал».
Онька всхлипнул и проснулся, объятый ужасом. Глянул раз, другой. Пасется корова! «Фу-у! А, чтоб тебе… Ну и примерещилось,— тяжело вздохнул он и рукавом отер пот со лба.— Чуть было не помер со страху. Пасется. Ну слава ж тебе, господи». Он перекрестился и начал искать трубку. Встревожился, тщательно ощупал карманы, даже с пенька поднялся. И тут что-то хрустнуло. Он принял ногу и увидел трубку со сломанным чубуком.
— А, чтоб тебя, рассукиного сына! — ругался Онька над треснувшим чубуком и плевался с досады.— Из сухой вишни чубук, еще и медью отделан. А, трахнуло б тебя по зубам оглоблей,— ругал он бог весть кого.
Близился полдень, пора было доить корову. Онька вынул из торбы котелок. Корова спокойно дала себя подоить, не артачилась. Онька продул в пене дырочку и стал тянуть молоко, сколько душеньке угодно было. Вытирая пену с усов, сказал: «Хоть раз вволю попью. Все равно — война. А что молока надулся сколько хотел — и помирать легче будет». Ему еще хотелось припасть к котелку, да пожалел. «Пускай на «потомочки» останется, все равно скоро опять есть захочется».
Поставил котелок под кустиком, стал щупать карманы, но, вспомнив, что трубка без чубука, огорченно скривился. «Нужно вырезать чубучок. Коровка пускай пасется, а я поброжу. Ишь какая теплынь, рай, да и только»,— разговаривал сам с собой Онька, повеселев после сытного завтрака.
Сперва шел яром, потом вскарабкался на косогор и углубился в дубняк, прицеливаясь к нему хозяйским глазом. «Взять бы такую деляночку на сруб: рубленая изба аж звенела бы… Ей и годы нипочем. А это пошло б на подпоры,— он провел ладонью по шершавой коре и постучал сапогом по комлю,— а вон те осины — на венцы. Добрые были б венцы. Подсушить немного, пригнать в замок, тогда и танком не прошибешь. Надо на случай и для полозьев что-нибудь заприметить. Приедем с Гаврилой, пилочкой вжик — и до дому. Зима не за горами, а саней-то и нет». С деревьев, кружась, облетали желтые листья, падали старику на кожух, на шапку, на руки, расстилались перед ним мягкими желто-коралловыми плахтами; за усы и бороду Оньки цеплялась паутина. В лесу пахло грибами, солнечные блики играли на деревьях, тени колыхались, плыли, и все в желтом храме искрилось и сверкало.
— Гляди, какое вымахало! — удивленно остановился Онька перед гибким черемуховым прутом, клонившимся на осинку.— Это ж такое кнутовище, что лучше и не надо… А я как раз без него мучаюсь. Было у меня, правда, подходящее, еще бы годика три прослужило, да этот барышник на воловьих спинах поломал…
Тут старик вспомнил, как Тимко за Ташанью намял ему бока, и злобно скривился:
— А пускай бы тебя так помяло, чтоб до родной хаты не долез на карачках, тогда знал бы, как на старого человека руку подымать. А Федота пускай бог хранит. При нем бы я спокойно век доживал. Этот дал бы кусок хлеба, да еще и маслом намазал. Где-то он теперь? Отступил, верно, со своими к Москве. Хоть бы, дурень, в штаб или куда-нибудь на склад затесался, все же от смерти подале, а вот если в самую гущу сунулся, то, чего доброго, может, и… Тьфу, что это в голову лезет? Не дай бог, аж сердце трепыхнулось. А кнутовище важнецкое,— причмокнул Онька, очищая прут от коры.— Гнется, аж свистит.
