«Заживу. Вот теперь заживу,— говорил он себе.— Ничего, еще ручку поцелуете, как надену синюю чумарку и в тарантасе вас помчу. Гаврило с женой и детьми позади сядут, а мы со старухой — впереди. Нно-о! Фьюить! А они летят как птицы, только в глазах мелькает. А люди оглядываются и спрашивают: «Кто же это такой поехал? Видать, сахарозаводчик?» — «Вот еще выдумали, да ведь это Осип Вихорь подался на хутора в гости к родичам». Вот как будет! Так что нечего морды воротить, лучше покоритесь мне добром, коли хотите, чтобы я вас в люди вывел…»
Как ни радовался Онька своим мыслям, как ни заигрывал с тем щегленком, что так и высвистывал у него в груди, а радости в жизни не было. Недаром говорят: кто беден да честен, тот и на голой земле выспится, а ворюге и на перинах жестко спать.
Не давало ему это добро ни покоя, ни роздыха. С утра до вечера топтался во дворе, а работе все не было конца. То коров кормил, то коней, то наведывался к свиньям, то следил за припасами, чтобы Ульяна, чего доброго, лишнего не передала, то, прячась, как вор, шел в чулан, принюхивался, нет ли какой порчи.
Особенно берег кожи на подошву и хром, которые оставил Федот. Не дай бог, сопреют, тогда хоть головой об стену бейся. Кто их тогда купит? Вот стукнет зима, нужны будут сапоги, а где их возьмешь? Тут он и выложит свои кожи да на новые денежки спустит, вот и барыш в кармане!
От хлопот и вечных волнений Онька высох, как ивовый корень, шаг у него стал легкий, бородка вертелась, как утиный хвост, а глаза так и блестели, так и шныряли по сторонам, как у хитрого портняжки.
Трудней всего приходилось ночью. На дворе темно, страшно, осенний дождь хлещет как из бочки, под сараем словно кто-то стоит, притаившись, а проклятый пес и не гавкнет. Онька натягивает свитку, берет в сенях топор, шлепает по грязи. Нет никого. Это Ульяна вчера конопли у сарая понатыкала, вот и кажется, будто кто-то притаился. Замок надежный, винтовой, не должны бы забраться. А все ж, кто его знает. Нужно следить. Онька через замочную скважину вдыхает пропахший конской мочой воздух, причмокивает губами: тут лошадки — отзываются, хозяина узнали.
Не меньше забот с коровой и телкой. С одной стороны, корму надо запасти, чтоб на зиму хватило, а с другой — немцы отбирают у крестьян скотину. Полсела уже ободрали как липку. И Онька засуетился: нужно спасать добро. Коней угнали в Беевы яры, крутые, глубокие, с чистой родниковой водой. Есть где пастись и воды напиться. А чтоб за конями глаз был, договорился с внучком Иванком: если станет присматривать за лошадьми, получит дорогую забавку. Так что кони пристроены. А с коровами так. Телка останется дома. Заберут — шут с ней: молока не дает. А корову надо отвести на Голубев хутор к родичам. Хутор в лесах да болотах, вокруг дремучие заросли, осока, дороги глухие, путаные, зарядят дожди — ни пройти ни проехать. Немцы туда носа не сунут. Там коровка и побудет. А за то, что прокормят, отблагодарит. «Может, переда на сапоги дам, а может… Одним словом, там видно будет»,— размышлял Онька, собираясь в дорогу.
Вышел в полночь, одетый в драный кожух, шапку-ушанку и сапоги-развалюхи, как погорелец, у которого из хозяйства осталась одна животина, и теперь он, бедный да убогий, путешествует с ней к родичам, чтобы найти пристанище. Через плечо — торба с харчами, в руках — палка.
— Не пускался бы ты, Осип, в такую даль. Немцы на всех дорогах, полицаи, наскочишь — и корове не рад будешь,— отговаривала Ульяна.
— Эге, больно ты умна стала, что лучше меня все знаешь,— бормотал Онька, привязывая веревку к коровьим рогам.
Как всегда, он был неумолим и непреклонен.
Проверив, не забыл ли трубку, табак и огниво (дома спичек были полны мешки, но Онька пользовался огнивом), взял корову за веревку и распахнул хворостяные воротца, которые вели к яру.
Сперва шел яром, потом по Беевой горе до большака. Вокруг было тихо. Но едва он, понукая корову, перебрался с ней через дорогу, как послышалось гудение моторов. Онька заспешил в лесок и там притаился. Две машины, набитые немцами, взбирались на гору. Они ревели так, что у Оньки отдавалось в ногах. Одна из них остановилась, и шофер, открыв капот, начал ковыряться в моторе, второй немец-солдат светил ему фонариком. Луч фонарика скользил по машине и неподвижным фигурам солдат в касках. Они сидели, плотно прижавшись друг к другу, и дремали.
— Проклятые русские дороги, замучили совсем,— с досадой сказал тот, что держал фонарик, и, повесив его на пуговицу шинели, достал сигарету, прикурил от зажигалки. Крохотный язычок пламени заколебался меж ладонями.
— Долго мы будем стоять?
— Одну минуту. Сейчас поедем.
вполголоса затянул солдат и, расстегивая шинель, направился к леску, где хоронился Онька. Свет колыхался в такт его шагам и выписывал на деревьях голубые вензеля. Онька сиял с головы шапку и прижал ее к коровьей морде. «Не дай бог, заметит — тут нам с тобой и каюк»,— думал он, поглаживая шею коровы.
