Гнат думал, что это окончательно убьет Власа и тот, став на колени, начнет каяться. Но этого не случилось. Влас немного побледнел, но сказал спокойно:
— Вы, видно, все хорошо продумали, только из этого ничего не выйдет. Я не из пугливых. Обещаю вам, что моя заметка о вас в десятках экземпляров будет разослана во все республиканские газеты, и уверен, что где-нибудь к ней прислушаются, сделают правильные выводы и намылят вам шею. Даю вам честное комсомольское!
Влас поднялся со стула, усмехнулся уголками губ:
— А теперь откройте дверь и выпустите меня.
Гнат стоял, сжав кулаки, и бессильный гнев, удивление и даже страх перед этим студентом смешались на его лице. Он лихорадочно придумывал, что бы еще сказать, чем доконать хлопца, но мысли путались, и не успел Гнат открыть рот, как Влас схватил со стола ключ, открыл дверь и, не оглянувшись, вышел из кабинета.
Немая Санька помнила своего отца лучше, чем Сергий,— она была уже подростком, когда однажды зимней ночью его тело привезли на санях.
Пилили в Кирнасовом лесу дубы — не уберегся Василь. Стегануло его ветвями, подбежали мужики,— а он лежит на снегу, чистенький, тихонький, только в уголках губ розовая пена пузырится. Положили его на сани, покрыли кожухом, повезли в Трояновку.
— Я же говорил: берегись, Василь. А вот не уберегся,— печально сказал один.
— Такая его доля,— вздохнул второй.
Встречные возчики, ехавшие из Полтавы в Зиньков с бочками селедки, увидев печальную процессию, снимали шапки.
— Из-за денег его зарезали или, может, из-за скотины? — спрашивали они.
— Деревом убило.
— Помиловал, значит, бог. А мы думали — зарезали.
И возчики качали головами: был человек — и нет человека, живешь вот так на свете и не знаешь, что с тобой будет к вечеру. Подвода, тая в снежной метели, будто поднималась в небо. Вскоре ее совсем не стало видно. Погрустив, возчики снова завели обычные разговоры о том, что березовый деготь дорог, что зиньковские кузнецы — мошенники и за подковку лошадей дерут такие деньги, что, наверное, и в самой Полтаве удивились бы. Всякий знает, как тяжело заработать копейку, а еще тяжелее сберечь ее: во-первых, дыр много и каждую залатать нужно; во-вторых, появились на базаре такие жулики, что на ходу подметки рвут, а о деньгах и говорить нечего. Одним словом, гуторили дядьки о всякой всячине и уже забыли о том, что небо приняло к себе еще одного грешника и не вернет его никогда, и пропадет его след, как того журавля, что отбился от своей стаи. Чужое горе не болит, свое — сердце гложет.
Как открыла Мария ворота, как увидела своего мужа, побелела, будто лицо порошком обсыпали, губами шевелит, а слова вымолвить не может, ноги подкосились, в глаза черная молния ударила: все потемнело вокруг, ничего не видит. Чужие люди внесли хозяина в хату и положили на лавку. Мария этого не слышала, не видела, не понимала. Бессмысленно смотрела в угол, где лежал Василь; прикрыв рот фартуком, раскачивалась из стороны с сторону, как маятник. К ней прижалась Санька. Лицо немой девочки было удивленным и настороженным, ей казалось, что усы отца шевелятся, и она наклонилась к нему так низко, что чувствовала, как от него веет холодом. Трехлетний Сергийко, подойдя к лавке, пролепетал:
— Спи, папа. Я с тебя сапоги сниму.
Мария громко зарыдала.
После смерти мужа она героически билась с нуждой, но вскоре заболела какой-то непонятной болезнью и умерла. Остались дети круглыми сиротами: Сергийко — школьником, Санька — рослой, сильной дивчиной, которую впору замуж выдавать, да кто возьмет, когда с ней словом перемолвиться нельзя? Она заменила брату мать. Обстирывала, обшивала и неотступно следила, чтобы Сергийко ходил в школу, а не пропадал на речке и не шатался без толку по оврагам. Санька рано узнала горе, а немота озлобила ее. Она не ходила к соседям, была замкнутой и хитрой. Тяжелая работа сделала ее спину широкой и крепкой, как у ломовой лошади, а руки — по-мужски сильными.
В колхозе Санька работала лучше всех. Станут женщины свеклу полоть — обойдет их Санька на целый гон. Сердятся на нее за это, а она еще больше насупится, еще быстрее размахивает тяпкой.
Санька пахала, возила снопы, таскала мешки с зерном, удивляя мужиков своей необыкновенной выносливостью; на элеваторе она могла без передышки носить по трапу на самый верх шестипудовые мешки. Шоферы, прищелкивая языками, любовались ее силой и статной фигурой. Среди них находились и такие, что поджидали ее в темных уголках. Одного из таких храбрецов Санька схватила за шиворот и так швырнула в кучу пшеницы, что тот зарылся в нее по самые пятки.
