Приходил Бовдюг, молчаливый, сдержанный; спросив: «Где можно положить топор?» — всегда садился на одно и то же место, на лавку под полкой для посуды. Кузька влетал в избу как на пожар. Он никогда не сидел, а топтался по хате, встревал в разговоры, хотели этого или нет, настойчиво требовал ответов на свои вопросы и через каждые полчаса, потирая руки, восклицал: «Ах, бож-же мой, если б я знал все на свете!» И тут же клянчил у кого-нибудь на цигарку. Сергий, как молодой хозяин, заботился о своих гостях, доставал связку самосада, смешивал его с сухими тертыми листьями и ставил в корытце у дверей. Кузька ахал, видя эту роскошь, восклицал: «Боже мой, какие добрые люди есть на свете». Санька не любила Кузя и часто, протянув руку, передразнивала его, показывая людям, как он просит табак. Кузька смотрел на нее, как на заморского артиста, качал головой: «Понимаю, понимаю», но нисколько не сердился: «Дал бы бог этой девке речь, и мертвого бы передразнила».
Когда гости, наговорившись досыта, выходили из хаты, Кузька напоследок приседал у корытца, набивал махоркой карман, приговаривая: «Хотя весна на носу, а ночи длинные, чтоб им пусто было». Санька подбегала, дергала его за рукав, кипя от злости, приказывала, чтобы высыпал махорку обратно. «Понимаю, понимаю»,— кивал головой Кузька, но высыпать не собирался. Тогда Санька хватала его за ворот — и кто знает, чем бы это кончалось, если бы не заступался Сергий.
Приходил к Золотаренкам и Латочка. Переступив порог, начинал жаловаться: «Дети скоро загонят меня в гроб…»
Дорош прислушивался к разговорам колхозников и чувствовал, что они приходят не для того, чтобы просто поболтать, что у них на уме, верно, есть что-то поважнее. Допытывался у Сергия, но тот только пожимал плечами, притворялся, что ничего не знает.
Однажды, когда все разошлись, Дорош решил поговорить с Сергием в открытую.
— Скажи: зачем они сюда приходят?
— А я почем знаю? Вы у них спросите.
— Они меня боятся…
Сергий, который плел посреди хаты сеть, на секунду оставил работу, исподлобья глянул на Дороша веселыми глазами.
— Это почему?
— У меня такое впечатление.
— О-о,— обрадовался Сергий.— Попали в самую точку.
— Только я не могу понять, в чем тут дело.
— А вы внимательней присмотритесь, тогда и поймете.
— А может, ты мне прямо скажешь? Без загадок?
Сергий сердито перегрыз зубами суровую нитку, запутался пальцами в узеньких ячейках, рука его забилась в сети, как пойманная рыба.
— То, что у нас в селе делается, и слепой увидит, и глухой услышит. Вы только не обижайтесь. Это я шутя. Само у меня с языка сорвалось. Вы видите,— продолжал он уже серьезно,— к вам люди тянутся, это не так легко заслужить. Советская власть за народ стоит, а в нашем селе неразбериха. С таким начальником, как Гнат, люди не считаются. Собрания проводит для формы, грубиянит, обижает людей, одним словом — хозяйничает как хочет. Я часто смотрю на вас и думаю: неужели и вас Гнат заставит плясать под свою дудку? Когда мы ездили за жомом, вы красиво говорили. И о правде, и о хорошем отношении к людям. Но слова — одно, а дело — другое. Гнат распинается, что он за советскую власть жизнь готов отдать, а сам ногами ее топчет, под корень подрубает. Скажу вам как комсомолец: есть в нашем селе один хлопец, договорились мы с ним: не приструнят Гната здесь — поедем выше правду искать.
Сергий, бросив недоплетенную сеть на солому, вышел в сени за нитками. Дорош остался один, охваченный смятением. «Да,— рассуждал он, шагая по хате,— конечно, Сергий говорит правду. Я всецело отдался работе на ферме и не увидел главного: общей обстановки на селе, от которой, собственно, зависит и моя работа. Да. Да…— шептал Дорош.— Лед нужно ломать. Нужно на Гната нажать, чтобы он прекратил безобразничать. Человек он, кажется, неплохой, но слишком крут. Главное, он думает, что незаменим, и уверен, что родился на свет только для того, чтобы быть председателем сельсовета. Нужно за него взяться. Сразу его, конечно, не приструнишь, придется делать это постепенно, с каждым разом все сильнее и сильнее. И сообща — тогда толк будет».
В сенях послышался шум, открылась дверь, и в хату вместе с Сергием вошел еще кто-то в длинном черном пальто.
— Здравствуйте,— поздоровался гость, снял кепку и шагнул вперед, попав в полосу света. Дорош узнал колхозного учетчика Власа Хомутенко, подошел и пожал его широкую холодную ладонь. Выражение лица у Власа было такое, будто он хочет сказать что-то очень важное, и Дорош подумал, что это относится к делу, о котором они с Сергием только что беседовали. Он сразу догадался, что это и есть тот хлопец, о котором говорил Сергий. Влас сел на лавку и молчал.
— Вы, кажется, учились в университете? — спросил Дорош, чтобы как-нибудь начать разговор.
— Да. На историческом факультете.
— Бросили?
— По объективным причинам.
— Думаете вернуться?
— Не знаю. Время покажет. Правда, товарищи зовут меня в письмах еще и сейчас, обещая помочь. Но я пока не хочу ехать, чтобы не быть им обузой.
Дорош маленькой рукой погладил скатерть на столе, свел на переносице брови.
