Когда Сергий привел в хату Дороша и объяснил сестре, что у них будет квартирант, Санька не поверила. Как? У них жить? И не побрезгует? Она стояла посреди хаты с пустым ведром и внимательно оглядывала Дороша с ног до головы, а он, в серой шинели, с чемоданом в руке, топтался у стола и не знал, что ему делать. Потом поставил чемодан, подошел к ней и подал руку, она поставила ведро и тоже подала свою — широкую, как у мужчины, ладонь, глаза ее растроганно заблестели. Застенчивая улыбка Дороша, его ясные глаза, маленькая слабая рука, бледное, болезненное лицо — все это убедило Саньку, что перед ней хороший человек, которого нужно уважать и беречь.
Через несколько минут она возвратилась с ведром воды и принялась растапливать печь, чтобы приготовить для гостя ужин. Дороша она посадила в красный угол и глядела на него, как на икону. Она была взволнована, все время покачивала головой, улыбалась и энергично жестикулировала. Сергий объяснял Дорошу: Санька говорила, что гостю у них будет хорошо, что у него будет все, что он пожелает, только бы ел да поправлялся и не был такой, как сейчас (она втянула щеки и закатила глаза), а такой — и она раздула изо всех сил щеки, даже покраснела от натуги. Дорош ответил, что будет стараться, но едок из него плохой и он не знает, будет ли довольна им хозяйка. Санька удивилась, покачала головой и нетерпеливо глянула на брата, даже дернула его за рукав — просила, очевидно, объяснить, в чем причина нездоровья гостя. Сергий объяснил, что гость был очень тяжело ранен на войне. Она замерла на минуту, потом отскочила в сторону и быстро, беспорядочно замахала руками. Сергий долго не мог разобрать, что она говорит. Глаза ее сверкали, лицо стало злым, она наступала на Дороша, а он пятился назад, удивленно поглядывая на Сергия:
— Что это с ней?
Сергий все еще не мог понять, чего хочет Санька; он не спускал с нее глаз, лицо его стало напряженным, сосредоточенным, и в эту минуту он был очень похож на сестру. Наконец он кивнул — значит, понял — и, поглядев на Дороша, сказал:
— Не бойтесь. Она добрая. Она будет вас уважать.
— О чем же она говорила?
— Она сказала, что в селе было много здоровых, молодых хлопцев. Многие из них пошли на финскую войну и не все вернулись. Потом она сказала, что очень жестоко — убивать людей.
— Скажи ей, что я убивал врагов.
Сергий стал быстро жестикулировать, она закивала головой, что, мол, понимает, но потом вдруг подбежала к брату и легонько ударила его по щеке. К великому удивлению Дороша, Сергий не рассердился, а улыбнулся и отвел ее руку. Тогда она взъерошила ему волосы, схватила себя за горло и стала его сдавливать, то наступая, то отступая от Сергия. Он обнял ее за плечи, но она со злостью вырвалась и ушла в другую комнату.
— Какая-то муха ее укусила. Она добрая, но очень упрямая. Твердит одно и то же: все люди одинаковые, все хорошие, и убивать их нельзя. Грех. А если, говорит, людей можно убивать, то бери меня за горло и задуши… Да вы не обращайте на нее внимания. Только о боге плохо не говорите, а то рассердится на вас и может такого натворить…
— Так она верующая? Кто же это ей внушил веру в бога?
Сергий пожал плечами, помолчал немного.
— Наша мать после смерти отца стала очень набожной и каждый вечер заставляла нас молиться. Я молитву шепчу, а Санька на образа смотрит. Из меня святоши не вышло, а она верит… Учила ее мать очень просто: снимала икону и показывала на небо; мол, этот, бородатый, живет там. Когда шел дождь или сверкала молния, мать говорила, что все это делает тот бородач, и заставляла целовать икону. Да что говорить — дурацкое дело не хитрое.
Санька принимала гостя приветливо: заставила Сергия зарезать петуха, долго пекла, варила, жарила… После ужина постлала гостю на кровати, обложила его подушками. Сергию велела лечь на лавке, а сама улеглась во второй комнатке.
Так и стал жить Дорош у Золотаренков. Сначала трояновские женщины распускали разные сплетни, подсмеивались над тем, что такой важный человек поселился у немой Саньки. Говорили, например, что Санька привлекла Дороша своей фигурой, что, мол, постоялец человек слабый, невзрачный, вот и польстился на здоровую, дородную дивчину. Однако женщины скоро угомонились — начесали языки, а к Золотаренкам, куда раньше никто не заглядывал, теперь каждый вечер заходили соседи и всякие пришлые люди.
