Советскую власть хуторяне приняли неохотно. Молодежь и мужики помоложе так и повалили к Махно за добрым конем и награбленным богатством. Во время коллективизации от колхоза отказались. Когда же увидели, что иного выхода нет, то заявили в один голос, чтобы им разрешили организовать степную коммуну, которая, однако, долго не просуществовала, так как была разграблена самими же хуторянами. Позднее их присоединили к Трояновскому колхозу «Перестройка», но толку от этого было мало: вишневчане работали нехотя, по воскресеньям и в религиозные праздники на работу не выходили, а, разодевшись в расшитые сорочки с цветистыми манишками, бродили по хутору, дули самогон, дрались так, что кровь из них хлестала, как из быков, или, забравшись в холодок, играли в «очко», «девятку» и «дурака» да рассказывали разные побасенки. Женщины, развалившись в садах на ряднах, давили широкими задами подсолнечную шелуху и за день перемалывали столько брехни, что в глазах желтело; мужей боялись и понимали их с полуслова, знали, какие тяжелые у них кулаки. К нарушителям установленных традиций, особенно к тем, кто затрагивал религию, были беспощадны до умопомрачения.
Экспедицию Гната хутор Вишневый встретил собачьим лаем и соломенным дымом, валившим из печных труб. Рассвело. Из колодца на выгоне женщины брали воду, оттуда доносились их голоса и бряцанье ведер. Увидев подводы, мгновенно разбежались по дворам, взволнованные и настороженные.
В состав экспедиции вошли Тимко, Охрим и Сергий. Тимко лежал на подводе, завернувшись в пиджак, его кудри непослушно выбивались из-под картуза. Видя, как суетливо разбегаются молодицы, он заерзал на возу:
— Ну, сейчас начнется…
— Нужно посмотреть, исправна ли сбруя на лошадях: может, драпать придется,— волновался Охрим.
— Где умному горе, там глупому веселье,— скосил на него глаза Тимко.
— Жалеешь? — вдруг спросил Сергий.
— Люди здесь век прожили. Кому хочется расставаться с родным гнездом? Вытряхивали б тебя из хаты — и ты бы кусался.
— Нечего им кусаться. Советская власть для них как лучше делает.
— С каких это пор ты таким разумным стал?
— Тебе говори не говори — толку мало.
— А это почему?
— Не тем душком от тебя несет.
— А ты разве из тех, что принюхиваются?
— Нет, я из тех, кто нутром чует.
— Ну, сцепились! — крикнул на них Охрим.
Хлопцы замолчали. Подводы остановились посреди хутора. Гнат, не слезая с седла, постучал плеткой в чьи-то ворота. Вышел пожилой хуторянин в рваной свитке, в порыжевших растоптанных сапогах. Увидев Гната, поздоровался коротким «драсте» и снял шапку. Гнат дернул повод и осадил коня, который наступал на мужика.
— Надень шапку. Я тебе, знаешь-понимаешь, не губернатор.
Мужик нехотя нахлобучил шапку, опершись на плетень, выжидательно смотрел на Гната.
— Сейчас же обойди хутор и скажи от моего имени, чтоб все собирались на площади. Митинг будет.
Человек поправил шапку и недоверчиво пожал плечами:
— Если по поводу хлебозакупки или мяса, то трудно. Не соберутся.
— Это уж не твоя забота, а моя. Делай, что говорят.
— Так вам, видно, быстро надо? А?
— Как можно быстрее.
— Я не могу, ногу ушиб. Уже баба и пареными отрубями обкладывала — не помогло.
Оксен дернул Гната за рукав:
— Чего ты с ним связался? Пошли какого-нибудь хлопца, он тебе за десять минут весь хутор облетит. Эй, как там тебя! — крикнул Оксен мальчишкам, толпившимся возле подвод.— А ну, иди сюда!
Бледненький мальчик лет десяти, путаясь в полах материнской кофты, подбежал к Оксену, остановился, запыхавшись, и уставился на него черными, как смородина, глазами. Оксен потрепал его по бледным щечкам,— видно было, что ребенок просидел всю зиму в хате.
Мальчик опустил голову и шмыгнул носом.
— В школу ходишь?
— Нет, не хожу. У нас из хуторских никто не ходит.
— Почему?
— До школы далеко, и обуть нечего.
Оксен крепко, по-мужски, прижал к себе мальчика и зашептал ему в прозрачное ушко:
— Вот переселим ваш хутор в село, а там и школа и много ребят.
— Правда? — радостно воскликнул мальчик, глаза его засияли, как звездочки.
— Правда. Вот сейчас обеги хутор, кличь всех на площадь. Собрание будет.
— О, я сейчас. Меня никто из хлопцев не догонит.
Мальчик вырвался из рук Оксена, подбежал к стоявшим поодаль ребятам, что-то им сказал, потом засунул два пальца в рот и громко, протяжно, по-пастушьи свистнул — тут же ребята с криком рассыпались по широкой хуторской улице. Их голоса весело звенели в свежем утреннем воздухе.
Через полчаса площадь стала заполняться людьми. На зеленом выгоне закипело: белые женские платки, старые помятые картузы, заплатанные свитки, кожухи, облезлые заячьи шапки, глухой гомон, сдержанное покашливание, сухое щелканье семечек. Девчата толкают друг друга, перешептываются, хлопцы держатся особняком, ведут себя развязно.
— Пилип!
— Что?
— Куда это ты своего бычка выпустил?
— Пастись пошел,— отвечает тот тихим баском.
— Куда? К Варьке или к Марийке?
— У них обеих трава хороша…
— Варька! Ты не встречала Пилипова бычка?
