— Не дай боже! Что ты говоришь? — ужасалась Орыся, прижимая к себе его кудрявую голову, покрывая ее поцелуями. И было в этих поцелуях столько женской скорби, столько немого отчаяния, что Тимку становилось не по себе, он брал кисет и выходил во двор курить.
Как-то Тимко и Орыся спали не в сенях, как обычно, а в хате. Ставни были открыты, и лунный свет играл на белом рядне. Пахло засохшими васильками и полынью; под печью трещал сверчок; за дверью стыла июньская тишина, и ничто не тревожило ее, разве только далекое, едва уловимое рокотание самолета. Вдруг в стекло кто-то тихо постучал и чья-то тень заслонила окно. Тимко встал, путаясь ногами в увядшей траве, которой был устлан пол, пошел открывать.
— Не впускай, Тимко. Мало ль какие люди бродят теперь по ночам,— зашептала ему вслед Орыся, испуганно прислушиваясь к тому, что происходит во дворе.
Тимко зашаркал ногами в сенях, взялся за засов:
— Кто там?
— Свои. Открой,— послышался тихий знакомый голос.
Тимко отворил дверь. В лунном свете у порога стоял человек.
— Узнаешь? — спросил он.
Тимко, присматриваясь, шагнул к незнакомцу:
— Джмелик?! Откуда ты?
— Прикрой дверь, чтобы твои не слышали…
Тимко прикрыл дверь. Джмелик взял его за руку, повел за хату, в тень. Стали под берестом в высоком бурьяне.
— Мне бы у тебя перебыть несколько дней. Когда-то я тебя из водоворота вытащил, теперь ты меня спасай.
Он приглушенно засмеялся, и смех этот не понравился Тимку.
— Сбежал?
— Разбомбили нас по дороге. Ну, мы — кто куда. Какой же дурак своей охотой пойдет с милицией христосоваться? Власти, если и пронюхают обо мне, у тебя искать не станут…
— Тебя кто-нибудь видел в селе?
— Только мать. Она мне и сказала, что ты теперь на женатом положении, у Параски Драчихи в квартирантах…
«Что ж, пусть перебудет несколько дней. Он меня от смерти спас. Не могу же я его прогнать! Да еще и не известно, виноват он или нет. Может, и вправду напрасно парня таскают?» — раздумывал Тимко, ведя Джмелика к хлеву.
— Постой тут. Я пойду, сбрешу что-нибудь Орысе, чтобы спокойно заснула.
Тимко вошел в хату. Орыся приподнялась на постели, спросила тревожно:
— Кто там такой?
— Марко пришел…
Тимко нащупал на лавке кисет.
— Мало ему дня, так он и ночью прется.
— Ладно. Спи. Я скоро приду.
Тимко закрыл за собой дверь, прислушался, не идет ли за ним Орыся, и направился к хлеву.
— Давай устроим закоулок для тебя,— зашептал он Джмелику, взбираясь на сено.
Джмелик погрузил руку в пахучее сено, сказал мечтательно и взволнованно:
— Приташанское. По запаху слышно.
— Для коровы припас, а теперь, видишь, на что пригодилось? — усмехнулся Тимко.
Через несколько минут убежище было готово.
— Насчет харчей не беспокойся. У меня пока своих хватит. А вот курева нету.
Тимко высыпал ему на ладонь весь табак из кисета.
— Смотри только — пожару не наделай.
— Не бойся. Я первым делом отосплюсь. На перекур буду вылезать только ночью. Гляди же, Тимко, я в твоих руках…
— Полезай и спи спокойно. Не бойся ничего.
Джмелик залез в душистую яму. Тимко хорошенько прикрыл его сеном и даже слегка утоптал ногами.
— Ну, как там?
— Хорошо,— глухо, как из погреба, отозвался Джмелик.
Тимко спрыгнул с сеновала, осторожно закрыл скрипучую дверь. С Ташани повеяло прохладой, запахло коноплей. Он долго глядел на левады, залитые лунным светом и уставленные копнами сена. Млечный Путь — на небе, росистый след — на земле. Большая Медведица уткнулась головой в Бееву гору. «Скоро рассвет»,— подумал Тимко и, открыв дверь в сени, прокрался в хату. Орыся спала, разметавшись от духоты, скомканное рядно лежало в ногах, в вырезе сорочки смуглела шея. Тимко потихоньку лег, долго смотрел на спокойное, счастливое во сне милое лицо. Волосы ее пахли сухой луговой ромашкой, тело — лесной березой. Он взял ее голову и прижал к своей щеке. Орыся спросонья зачмокала губами и по привычке уткнулась головой ему под мышку.
На другой день утром Тимко отбивал косу, собираясь идти в луга. Орыся пошла в хлев доить корову. Прибежала оттуда, забрызганная молоком, с пустым подойником:
— У нас в хлеву кто-то есть. Верно, немецкий парашютист. Надо в сельсовет сбегать, заявить.
— Выдумала черт знает что с перепугу…
— Не выдумала. Я слышала, как он храпит…
Тимко, поняв, что таиться теперь нечего, сказал, отводя глаза:
— Северин Джмелик у нас прячется. Из-под конвоя убежал.
Орыся широко раскрыла глаза, поставила подойник на завалинку.
— Без году неделю живем, а он уже с беглым каторжником связался. Ничего себе…
— А ты молчи. Не твое дело.
— Как это не мое? А если тебя вместе с ним под ружьем в тюрьму погонят, мне на это радоваться, что ли? А чтоб она пропала, такая жизнь!
