Тихо. Только шелестят на огороде подсолнухи да где-то на берегу сонно кричит иволга.
— Вылазь, а то, если найдем,— хуже будет.
Тишина. Все трое затаили дыхание.
— Начинайте обыск.
Денис и Сергий забираются на сеновал, шарят палками в углах. Денис берет вилы и тычет ими в сено.
— Как попаду — сам голос подаст,— смеется он.
В это время во дворе раздается крик. В хлев врывается Орыся: глаза горят, грабли в руках трясутся.
— Ну, ну, иди отсюда! — кричит на нее Тимко и тянет за руку, но она вырывается и бьет Дениса граблями по широкой спине:
— Ты его складывал, это сено, что разрываешь? Ты складывал, собачник трояновский, бубенщик хуторянский!
Разъяренная, она карабкается на сеновал. Гнат тащит ее за ногу:
— Гражданка! Мы при исполнении служебных обязанностей.
Она дрыгает ногой, ударяет Гната в грудь, взбирается наверх и сталкивает оттуда оторопевшего Дениса.
— А ты что тут делаешь? — оборачивается она к Сергию и подступает к нему с граблями. Сергий молчит, словно язык проглотил, и приходит в себя уже на земле…
Поздно ночью Тимко выпустил Джмелика.
— Ну, спасибо, никогда не забуду,— шепотом сказал Джмелик растроганно.
— Ты давай иди.
— Не виноватый я, Тимко, задаром страдаю…
— Виноватый или нет, а я тебе советую — иди к советской власти и заяви о себе, а то поймают — хуже будет.
Тимко потихоньку открыл дверь, прошел меж подсолнухов до левад, вернулся назад:
— Иди. Нет никого.
Джмелик пожал ему руку, закинул торбу за плечи и пошел. Зашелестели подсолнухи, потом чуть слышно донесся короткий скрип кладки через ручей.
«По кладке пошел. Значит, в Ахтырские леса».
Тимко постоял еще минуту и осторожно направился к хате, оставляя темную мережку следов на росистом спорыше.
За Ташанью, где-то далеко-далеко, может, над Сорочинцами, а может, и дальше, над Миргородом, что-то глухо загрохотало, словно кто-то покатил с горы пустую бочку, и, услышав этот далекий гул, Тимко с болью подумал, что там, за этой лунной мглой, гремит война. Ему не хотелось идти в хату, он присел на завалинку и, замечтавшись, стал слушать тихую летнюю ночь, ласковую, как женщина. Она обдавала его лицо, шею, грудь прохладой, шелестела приташанскими камышами, навевала далекие, казалось, уже совсем забытые воспоминания, похожие на обрывки детских снов.
Видел он себя то на зеленом лугу, верхом на калиновой палочке; то босоногим мальчишкой с полотняной торбой через плечо; то вместе с Марком и другими пастушками у костра, где печется вкусная картошка; то вдруг расстилалась перед его глазами белая, как молоко, гречиха, а над ней синее небо. Корова Марка неслышно забралась в гречиху, он бежит, размахивая палкой, и кричит: «А куда ты, рябая, чтоб тебе повылазило!» Из-за Беевой горы выплывает черная, как ночь, туча, ползет над желтой стерней, и все вокруг темнеет, становится неприветливым, страшным. Пастушата с криком бегут к копнам, и первые тяжелые капли дождя щелкают по их брылям. Забившись в копну, Тимко заливается смехом, глядя, как Марко прыгает на одной ноге и размахивает брылем, будто пьяный кучер, приговаривая:
Штанишки у Марка забрызганы, засучены до самых колен, рваная рубашонка насквозь промокла, рыжие волосы огнем горят, а он все скачет и скачет, а гроза все гремит, приближаясь, и вихри проносятся над гречихой, и в лицо веет медвяным ароматом.
«Куда же оно подевалось, детство? — думал Тимко, вглядываясь в непроницаемую мглу приташанского тумана, хмуро повисшего над лугами.— Значит, мне уже на войну идти? А что такое война? Это где убивают и враг лезет на нашу землю».
«Спать пойдем, спать пойдем!» — закричал на всю степь перепел.
«Эге, теперь заснешь».
Тимко затоптал цигарку, вошел в хату. Орыся лежала тихо. Потом из-под рядна послышались сдержанные рыдания:
— Из-за тебя совесть продала, власть обманула О-о-ох! Завладел ты мной. Душеньку из тела вынул…
— Ну успокойся. Ведь все уже прошло…
— Ой, не прошло-о-о, а только еще начинается… Заберут тебя, заберут… Как же я буду жи-и-ить одна-а-а-а?
В беспамятстве она обнимала его, как безумная шептала солеными от слез губами:
— Не отдам я тебя… Не отдам… О-о-ох!..
Тимко лежал, сердито кусая губы. «Дернул меня черт жениться. Встал бы вот и пошел хоть в самое пекло, а теперь попробуй»,— размышлял он, ласково гладя косы жены.
Двадцать шестого июня в Трояновку пришли первые повестки из военкомата. В эту очередь попали Микита Чугай, Панас Гичка, Охрим Горобец, а из молодых — Денис Кошара, Петрусь Чаечка, Сергий Золотаренко, Тимко Вихорь, Гараська Сыч, Влас Хомутенко, Марко Дудочка.
У ворот сельсовета — плач, громкие голоса, заливистый перебор гармошки. На подводах — торбы, от которых пахнет хлебом, только что испеченным на капустных листьях, луком, салом, пирогами и самогоном; в этих же торбах — полотняное белье, выстиранное в ташанской воде, облитое материнскими слезами, перецелованное на прощанье женами и сестрами.
