Эдмунд уже не верил в банки, поэтому деньги хранились в сундуке в спальне. Отправляя жену за покупками, он выдавал ей 100 или 200 крон и всегда следил, чтобы сдача полностью возвращалась в сундук. Но в двух бакалейных лавках кассовых аппаратов тогда еще не было, поэтому Андреа умудрялась ухватить несколько крон, спрятав их в башмаки или под одежду. На эти деньги она покупала детям игрушки, маленьких фарфоровых кукол, а мужу говорила, что это подарки от теток и двоюродных братьев и сестер. И Эдмунд ничего не подозревал, по крайней мере, сначала.
Андреа скучала по Тее, соседке, которая сжалилась над ней и поделилась едой. Это чувство мучило ее, и через месяц она решилась написать письмо. Она примерно рассчитала срок, который понадобится, чтобы письмо дошло, и дала себе неделю. Прошло две недели, а Теа так и не ответила. Тогда Андреа отправила еще одно письмо, в котором с плохо скрываемыми чувствами умоляла об ответе. Ответ пришел. В виде удара кулаком. Эдмунд напал на нее без предупреждения, как только пришел с работы, осыпал ее бранью и обвинениями, пока она в смятении пыталась подняться на ноги. «Это я чокнутый? Сейчас ты у меня получишь!»
Андреа подняла руку, чтобы защититься от новых ударов, но не смогла уберечься от пинков в живот. «Так, значит, я свихнутый тиран-алкоголик?»
Обвинения, словно пули, прошивали ее насквозь. Когда он наконец остановился, может быть, из-за того, что увидел Конрада и Хайди, она свернулась в клубок. Письма от Теи. Он открыл и прочел их. Казалось, время остановилось. Он молча стоял над ней, тяжело дыша. Малыши замерли от страха. Наконец он отошел от нее и открыл дверь. Прозвучал приговор, ранивший сильнее, чем любой из ударов: «С сегодняшнего дня ты не будешь выходить из дома».
В основном она делала так, как хотел Эдмунд. Ради детей и мира в семье. Но не всегда. Примерно раз в месяц ей удавалось выбраться из заточения, предварительно договорившись с соседкой, чтобы та присмотрела за детьми. Андреа объяснила детям, что папа ужасно разозлится, если они выдадут ее, и тогда придет конец всем этим куклам. Хотя Конраду на тот момент едва исполнилось два с половиной года, а Хайди по уровню развития была ему ровесницей, в их распахнутых глазах читалось полное понимание. Они ее не выдали.
