За три месяца Эдмунда выгнали с четырех рыбных заводов, а оставшиеся объявили, что не возьмут его на работу. Нужда опять подкралась к дверям. Наученная горьким опытом, она стала резать хлеб тоньше, вдвое уменьшила начинку для сэндвичей и заявила, что собирается сбросить пару лишних килограммов. Расчет оказался разумным. Весь следующий месяц она с детьми почти голодала. После недели угрюмого молчания Эдмунд швырнул на кухонный стол двух окровавленных зайцев. «Освежуй и зажарь!» – приказал он и вышел прочь. Она разрезала их на куски и освежевала, а слезы лились ручьем. Отрезая головы, она отвернулась, чтобы не смотреть, и рубила повторяющимися движениями наугад, руки дрожали, а из груди прорывался истерический вой, как будто все насекомые на свете ползли по ее коленям. На кухню внезапно вошла Хайди, увидев мать с ножом в руках, всю в крови, она замерла, раскрыв рот и дрожа всем телом. «Мама, у тебя кровь», – прошептала она, а потом увидела отрубленные головы и завыла. Их вой слился в хор, Андреа упала на колени и обняла дочь. Обе рыдали. Над двумя мертвыми зверями и над жизнью, которой вынуждены были жить.
Через какое-то время Эдмунд почувствовал тоску по морю и арендовал старую весельную лодку. Он ходил от двери к двери, продавал свой улов и предлагал дичь, которую добыл на охоте. Случалось, Андреа просыпалась в ночи от ощущения отчаянной борьбы за жизнь, от душераздирающего крика, который не могла сдержать, даже пряча лицо в подушку. К концу первого месяца с этим было покончено – бессонница, застывший взгляд, забой дичи, свежевание. Она стала равнодушно отрубать головы животным, как запрограммированный аппарат, без каких-то эмоций, без противостояния. Так они и жили до поры до времени.
От звонка мобильного телефона Никласа Лилли Марие остановила свой рассказ. Звонил Линд.
– Продолжение следует… – сказал он.
<p>Глава 17</p><p>Будё</p>Рино инстинктивно спрятался обратно за пилу и приготовился к воплю, который мог раздасться. Но, к своему огромному удивлению, ему удалось укрыться вовремя, в ушах раздавался только стук сердца. По стенам и потолку пробежала полоска света от открывшейся двери, голоса стали яснее. Потом дверь закрылась, помещение заполнил запах сигаретного дыма. Он услышал приближающиеся шаги, но не рискнул пробираться глубже под машину. Он чувствовал, что она подошла так близко, что он мог бы дотронуться до нее. Она остановилась, и Рино решил, что она прислонилась к пиле. Дым от сигареты расползался, словно туман над ночным озером, бледнея в тусклом свете из единственного окна.
– Черт! – Послышалось тихое ругательство сквозь зубы.
По тому, как она курила – суетливо, резко выпуская дым, – он понял, что она нервничает. Послышался звук подошвы, скребущей бетонный пол. Она загасила сигарету. Выругавшись еще раз, она вернулась к остальным. Рино сидел, дожидаясь, когда успокоится пульс. Холод от стальной машины пронизал все его тело. Он постарался мыслить логически. Если бы кто-нибудь еще, кроме нее, курил, то они бы точно к ней присоединились. Курильщики очень любят компании. И если она выдержала без сигареты первые двадцать минут, то выдержит еще столько же. Рино опять прижался к двери.
