Сначала они были символами материнской любви к своим детям.
К своим детям.
Он подумал о Рейнхарде, о том, как он пытался руководить жизнью Карианне, как любовь превратилась в жесткий контроль. Может быть, Андреа в свое время тоже взяла все в свои руки? Из истории, которую ему рассказала Лилли Марие, было понятно, что Эдмунд не позволил бы руководить собой. Разве что хитростью. Ведь именно она предложила Бергланд, не так ли?
Куклы.
Ее тайные отлучки… куда она ходила, когда была уверена, что Эдмунд не хватится ее? Исчезающие и появляющиеся куклы… Внезапно он понял. Картинка в картинке.
В этот раз Никлас вошел без стука. Он остановился перед дверью на кухню и прислушался. Внутри раздавалось тихое бормотание. Похоже, она направляла на путь истинный какую-то заблудшую душу. Бормотание ценой в пятьдесят крон затихло, он открыл дверь и заглянул внутрь.
– Привет!
Зашуршали какие-то бумаги, через несколько секунд она вышла к нему.
– О, это ты! – Лилли Марие искренне улыбалась, но явно была чем-то встревожена. Похоже, он пришел в самый разгар работы.
– Мне нужно с тобой поговорить.
На лице промелькнуло сомнение, она замешкалась.
– Хорошо. Заходи.
Бесшумно, мягко и грациозно двигаясь, Лилли Марие подошла к телефону и нажала кнопку автоответчика.
– Что за спешка?
Никлас сел в кожаное кресло, именно оттуда он слушал историю об Эдмунде и Андреа. Он внимательно посмотрел на женщину, которая пыталась притвориться спокойной. Она зарабатывала на жизнь, предсказывая будущее. Наверное, она выбрала такое занятие потому, что ее собственную жизнь переполняли тоска и несбывшиеся мечтания.
– Ты дочь Андреа, – сказал он.
Лилли Марие опустила глаза и замерла, потом достала из-под подушки пачку Мальборо. Дрожащими руками зажгла сигарету. Он впервые видел, как она курила.
– Почему ты так решил? – она судорожно глотала дым.
– У тебя есть ее фотография? Фотография Андреа?
Лилли Марие глубоко дышала, постепенно успокаиваясь. Она молча подошла к старинному комоду, выдвинула один ящик и положила на стол перед Никласом фотографию. С выцветшего снимка смотрела женщина лет двадцати пяти. Из-за легкой улыбки и нерешительного взгляда в камеру она казалась смущенной и очень ранимой. Он сразу заметил сходство, не оставалось сомнений, что женщина – мать Лилли Марие.
– Куклы. Она их таскала туда-сюда.
Лилли Марие взглянула Никласу в глаза.
– Она пыталась нас объединить. Но у меня были и мои личные куклы.
Никлас рассматривал сидящую перед ним женщину, ему казалось, она такая же ранимая, как и ее мать.
– Из-за Эдмунда ей пришлось меня оставить. Я была «шлюхиным отродьем», плодом наивной любви моей матери еще до знакомства с ним. Мне было всего два года, когда ее вынудили отправить меня к тетке. Сначала мы жили в соседней деревне, а когда мне исполнилось восемь, переехали сюда.
– Но зачем?
– Зачем? Разве из моего рассказа не ясно, кто такой Эдмунд? Он возненавидел меня с первого же дня. Я, конечно, ничего не помню, но мама всегда уверяла меня, что сделала все, чтобы мне было хорошо. Она видела по его глазам, что он ненавидит и презирает меня. Я была живым свидетельством того, что когда-то она была свободной. Она боялась, что он навредит мне, лишит меня жизни. Мама не выпускала меня из виду, ни на секунду не оставляла меня с ним наедине. Поэтому не решилась возразить, когда Эдмунд сказал, что не позволит Хайди и «шлюхиному отродью» расти вместе. Но совесть мучила ее каждый день, она украдкой прибегала ко мне, и в те моменты, которые дарила нам судьба, была самой лучшей мамой на свете.
– Ты простила ее? – перед внутренним взором Никласа встал череп Линеи. Удар был несильным, но все-таки нельзя исключать, что ударили ее изо всех сил. Любимая всеми младшая сестра. Которая заняла чужое место…
– Я любила мать и знаю, она меня тоже очень любила. Мы редко виделись, но минуты, которые мы провели вместе, священны.
– Почему куклы? Почему жертвы повторяют внешность кукол?
Лилли Марие опустила глаза.
– Я не знаю. Не думаю, что здесь есть что-то общее.
И тем не менее ему не верилось. Бессмысленно, слишком много совпадений.
– Тогда начнем с кукол. Как я понимаю, они служили символом единства вашей семьи и поэтому были так важны для всех вас. Но почему кто-то отправил их в море? Разве что только за тем, чтобы предупредить о нападениях на Эллен Стеен и Сару Халворсен?
– Я не знаю, – она снова схватила сигарету и впилась в нее с такой силой, как астматик цепляется за спасительный ингалятор.
– Не знаешь?
Лилли Марие покачала головой.
– Ну, ты же понимаешь, звучит не слишком убедительно.
Она встала и пошла на кухню. Через мгновение вернулась и поставила перед Никласом картонную коробку.
– В коробке восемь кукол. Все мои. Они никогда их не видели, Конрад, Хайди и Линея. Мы меняли только их игрушки. Они вообще не знали о моем существовании. И ни за что на свете я не стала бы отправлять этих кукол в море. Они – единственное, что мне осталось в память о моей матери. Той зимой она умерла, понимаешь? И именно тогда все стало совсем плохо.
Лилли Марие глубоко вздохнула и продолжила:
