За туманом не виден огонек на краю болота, старый дом черен, как ноябрьская ночь, и лучше не подходить к нему близко – заморочит, иглами выставит гнилые колья, столкнет в трясину и расхохочется вслед…
– Если бы она была слабей, кто бы стал к ней обращаться?
Скулит в трубе холодный ветер, вьется по верхам и не смеет спуститься в туман. Скрипят половицы под чьими-то шагами, глухо капает вода в деревянную кадушку, мгла витает по дому, вязнет в паутине углов, сажей садится на стены, застит копотью стекла. Шепоты, шепоты мстятся по темным закуткам, трогают лицо нечаянные сквозняки – будто где-то на миг отворяются двери, чтобы тут же захлопнуться.
– Я не сказала: не обращайся. Я сказала: будь осторожна. Пользуясь ее силой, ты выпускаешь на свободу нечто, наделяешь его властью – и властью над собой. Не думай, что это нечто будет благодарно тебе за свободу, – оно не ведает добра и зла, оно живет по своим законам. Ты должна знать его законы и действовать по ним, ты должна управлять тем, чем пользуешься. Это мы думаем, что есть темная сторона реки и светлая, а реке нет дела до людей и их представлений. Для нее нет жизни и смерти, нет счастья и несчастья, любви и ненависти. Она крутит коловорот, в котором жизнь рождается из смерти, в котором ничто, по сути, не умирает, а лишь изменяет форму. Ее законы – законы бесконечного движения по спирали. Запомни: не по кругу, в ее движении нет возврата.
Дрожит огонек от тихого дыхания, мечутся вкруг него быстрые хваткие тени, множатся и разлетаются по сторонам.
– Кто выпустил на свободу хтона?
Речная дева уходит под воду с тихим всплеском, недолго бегут круги по блестящей воде… Быстрая ее тень прячется на дно омута, растворяется в тени речного дна.
– Это тебе знать необязательно. И никогда – никогда! – не ищи помощи у демонов смерти. Не расплатишься: демон смерти оставит вокруг тебя выжженную землю…
– Как вокруг Зои?
Волчья тень скользит по кромке холодного тумана – по воде вдоль берега. Река смоет следы, и никто не узнает, были они или их вовсе не было.
* * *
Он взял ее еще раз, проснувшись среди ночи, – торшер не горел, они лежали «ложкой», тесно прижимаясь друг к другу, на Владе уже не было ночной рубашки, и Ковалев решил, что глупо этим не воспользоваться. На этот раз река ему не мерещилась; он, словно желая загладить вину, старался быть нежным и, против обыкновения, шептал ей на ухо что-то лестное и ласковое.
Однако после этого его мучили сны, полные вожделения и чересчур смелых фантазий, и в шесть утра он проснулся от нестерпимого желания. Собственная ненасытность показалась странной – неужели за пять дней он успел так соскучиться по жене? Обычно Ковалев относился к супружеским обязанностям без должного рвения, и Влада против этого не возражала.
– Серый, ты сбрендил… – сонно пробормотала она, когда он сгреб ее в объятия и перевернул на спину.
Он ничего не ответил, продолжая тискать ее тело – теплое и расслабленное со сна.
– А зубы почистить? – зевнула она.
– Принять ванну, выпить чашечку кофе… – проворчал Ковалев, не останавливаясь.
– Делай, что хочешь, но не смей целовать меня в губы.
– Как скажешь…
Наверное, баба Паша тоже хотела взглянуть на жену Ковалева, потому что появилась в самом начале восьмого. Влада отказалась идти в санаторий, не попив чаю (а к чаю были жареные блинчики с мясом, яичница и пирожки бабы Паши) и тем более не угостив чаем соседку, и за завтраком обе весело болтали, а Ковалев посматривал на часы и качал головой.
– Боишься, тебе манной каши не хватит? – спросила Влада, когда он взглянул на часы в четвертый раз.
– Нехорошо опаздывать… – пробормотал он.
– Ты солдафон, – отмахнулась Влада и повернулась обратно к бабе Паше: – Он мне все нервы вымотал своими опозданиями. Если я ставлю завтрак на стол на пять минут позже положенного, он за эти пять минут весь изведется и меня изведет.
– Влада, кончай трепаться. Нас ребенок ждет, – проворчал Ковалев.
– Серый, посмотри на часы еще раз. Двадцать минут восьмого. Идти до санатория десять минут. У нас еще полчаса.
– Ты эти полчаса будешь краситься…
– И так каждый раз, – невозмутимо продолжила Влада, обращаясь к старушке. – В театр мы приходим за сорок минут до первого звонка. На поезд – когда его еще не подали на платформу. Если он вызывает такси, то мы торчим на улице, а не ждем, когда нам позвонят. Это невозможный человек!
– Зато непьющий… – вздохнула баба Паша.
Влада осеклась и посмотрела на Ковалева с улыбкой.
– Ладно, ладно, Серенький, не изводись. Сейчас пойдем.
В заключение баба Паша пригласила их помыться у нее в бане – и, поколебавшись, Ковалев согласился.
Он опасался, что Владу в санатории плохо примут, и всю дорогу пытался ей что-то объяснить, она же его не слушала – ее больше занимал переход через мост и возможное появление опасной собаки.
Уже на другом берегу она остановилась и посмотрела на реку.
– А знаешь, она страшная…
– Кто? – Ковалев сделал вид, что не понял, о чем речь.
– Река.
Небо было затянуто тучами, и вода казалась свинцовой, с тусклым блеском темно-серого металла – тяжелым и ядовитым.
