«Первач» оказался крепче водки раза в полтора и едва не застрял в горле – у Ковалева слезы выступили на глазах, Коля крякнул и шумно понюхал пирожок, а баба Паша выпила рюмку, будто в ней была вода, и слегка надкусила кусочек колбаски.
Ковалев почему-то испугался, что баба Паша станет пить и дальше и напьется допьяна, но она больше не пила, вернулась в большую комнату – досматривать кино.
– Слыхал? – начала Коля многообещающе. – В следующее воскресенье Мишаня чудотворную икону к нам понесет!
– Какой Мишаня? – спросил Ковалев.
– Дык отец Алексий. Его Мишаней на самом деле зовут. Ох, и не хотел он святить речку! Как не хотел! Говорил: языческое непотребство. Но я-то знаю, чего он испугался! Верней, кого…
Коля налил по второй.
– И кого же? – спросил Ковалев скорей из вежливости.
Коля пригнулся и поманил его пальцем. И когда Ковалев последовал его примеру, шепнул на ухо:
– Так однокашника своего, Федьку-спасателя, кого же еще?
– А было чего бояться?
Обсуждать Федьку-спасателя в присутствии бабы Паши было как-то неловко.
Коля, доверительно придвинувшись к Ковалеву, заговорил вполголоса:
– Дык! Смирнов, когда Мишаню встречал, всегда под ноги ему плевал, нарочито так, при всех. А Мишаня только утирался. Вот и думай: почему да отчего.
И Ковалев хотел было спросить, при чем тут Смирнов – его весьма вероятный отец, – но не спросил, потому что до него постепенно (и слишком поздно) стал доходить смысл сказанного Колей. Он, наверное, отшатнулся чересчур резко, и Коля понял это неправильно.
– Давай, что ли, за упокой ему выпьем. Хороший человек был, хоть и со странностями. – Коля повернулся в сторону открытой двери в комнату: – Слышь, Михална, за Федьку твоего пьем. Царствие ему небесное…
Вообще-то и раньше можно было сообразить, что к чему… Наверное, не очень хотелось сложить – вот и не складывалось…
– Дядя Федя съел медведя… – пробормотал Ковалев и зажмурился.
Получается, что баба Паша – его родная бабка? И конечно, это все ставило на свои места: ее помощь, ее безотказность, слезы на глазах – тогда, при первой встрече… И Аня – ее правнучка? Ковалев жалел бабу Пашу, стеснялся принимать ее помощь, но принимал и был ей благодарен – но назвать ее бабушкой было выше его сил. Потому что бабушка у него была одна, и назвать так же другую – совершенно чужую – женщину казалось кощунственным, оскорбившим бы бабушкину память. И полюбить эту чужую женщину так, как он любил бабушку, тоже казалось невозможным.
Он выпил стопку одним глотком и поморщился, не стал закусывать.
– У нас тут вообще многие с якобы нечистым знаются, – продолжил беседу Коля, снова занюхав сивуху пирожком.
Ковалев кивнул. «Мне показалось, что вы прибыли ему на смену…» Даже Селиванов заметил, что Ковалев похож на дядю Федю – спасателя… Впрочем, Селиванов, наверное, что-то другое имел в виду.
– Вот Алька Быкова, которая Чернова теперь, с детства подколдовывала, и пожалуйста: жена председателя поссовета, или как там его сейчас называют… Вот как это объяснишь?
Ковалев думал о своем и не сразу понял, что речь идет об Ангелине Васильевне.
– Мать ейная, Серафина, была дочкой бабки Аксиньи. Заметь, единственной! – Коля поднял палец. – А бабка Аксинья, известно, ведьмой прикидывалась, на болоте жила. Но Серафина всю жизнь от нее открещивалась, замуж вышла и к мужу ушла, и Альке запрещала к Аксинье ходить.
– На болото? – переспросил враз захмелевший Ковалев.
