Ларчик просто открывался: обходя корпус в третий раз, Ковалев посильней толкнул заднюю дверь – открывавшаяся вовнутрь вопреки правилам пожарной безопасности, та была не заперта, да еще и имела допотопную роликовую защелку. Подумав немного и пошарив вокруг глазами, Ковалев взял совковую лопату, воткнутую в груду угля возле котельной, и запер ею пожарный выход.
* * *
Ясной холодной ночью, когда черная вода блестит в лунном свете, тени с речного дна не отваживаются выйти на берег – кроме тех, кому нечего бояться.
Мчится по кромке воды серый зверь – то ли волк, то ли пес, – разбрызгивает смоляную воду, ловит носом ветер. Быстрей, еще быстрей! Бьется, рвется звериное сердце – то в надежде, то от отчаяния. Ветер не приносит запахов, вода их не хранит, но кроме чутья носом есть у зверя другое чутье – оно лежит где-то в животе тяжелым острым камешком, царапает нутро болью, которая никогда не успокоится, давит тоской, которая никогда не пройдет. И лишь иногда острый камень превращается в прохладный воздух, распирает грудь глубоким дыханием, рвет сердце ожиданием короткого счастья – и мчится серый зверь по кромке воды навстречу тому, кого любит – живого ли, мертвого – и будет любить до последнего своего вздоха.
Сидит на камнях у воды будто человек, смотрит на другой берег – освещает его луна, и не разберешь в ее обманчивом свете: наваждение ли это, игра ли теней, отражений? Захлебывается восторгом зверь, припадает на передние лапы и, не смея верить в счастье, на брюхе подползает к ногам призрачной тени, поскуливает кутенком… Призрачная рука ласкает звериную голову, треплет уши, мнет, перебирает густую шерсть на шее. Горячий язык зверя судорожно ловит руки, мокрый нос тычется в ладони – задыхается зверь от мучительной радости и не может, не умеет вылить ее, высказать, выплакать.
– Твое место в аду! – звенит в лунном свете злой голос маленькой женщины – но тут, возле кромки воды, у ног хозяина, зверя не пугают ни нашептанные ею заговоры, ни магические предметы в ее руках.
Человек смеется в ответ, хлопая рукой по колену.
– Ох, ну какая же ты дура… Ты со стороны-то на себя глянь, колдунья херова!
– Ты с толку меня не собьешь, не заморочишь. Мертвым не место среди живых. Именем Господним, убирайся прочь, в преисподнюю! И пса-демона забирай с собой!
Змеиным шипом слетают с ее губ частые слова колдовской молитвы, и в другом месте они бы имели силу – но не здесь. Вязнут слова в смоляной воде могучей реки, как репьи в звериной шерсти: течение унесет их прочь – в вечность.
– Демона, говоришь? – смеется человек. – Вот была ты дурой, дурой и осталась. Шепчи, шепчи себе – еще чего-нибудь нашепчешь. Не страшно, не? Конечно, оно большая разница – от бога твоего шептать или от нечистого духа.
Маленькая женщина не отвечает, сыплет злыми словами еще чаще, еще истовей.
– Это еще посмотреть, кто из нас двоих мертвей. Вечной жизни хочешь? Вечная жизнь – это смерть, дуреха… Тебе мгновение одно отведено на этой земле, и на что ты его размениваешь? На мечты о смерти? – В насмешливом голосе человека проступает горечь.
Его слова пугают женщину, но она лишь встряхивает головой, прогоняя сомнения.
– Что, страшно? Это потому, что вы, веруны, больше всего правды боитесь. Пес-демон ей не угодил! В преисподнюю его! Именем Господним! – Человек снова смеется. – Что-то не выходит у тебя его в преисподнюю отправить – наверное, надо побольше молиться да построже посты соблюдать, верное средство против всех напастей. Или, может, подвиг какой совершить? Не мыться там неделю… Не, ну с псом Бог тебя услышал, конечно, – он послал тебе меня. Не пойму только, почему тебя от этого так крючит. Вот Танька сразу сообразила, что тут я рулю и со мной надо дружить.
– И ныне, и присно, и во веки веков! – Голос женщины поднимается от шепота к звону и снова падает последним тихим словом: – Аминь…
Она вскидывает голову и шагает вперед, выставляя перед собой тяжелый крест.
– Именем Господним!
Человек хохочет, согнувшись и смахивая слезу с глаз.
– Не, ну не дура? Не действует на меня, не действует. Но я серьезно тебе говорю: не злоупотребляй, а то в самом деле сработает.
Он легко поднимается на ноги, знаком зовет зверя и идет прочь по кромке воды – в темноту под мостом.
* * *
К утру наспех заклеенная пластырем ранка разболелась так, что Ковалев проснулся на час раньше времени. Вечером он нашел лишь засаленный рулончик пластыря – тот валялся среди отверток и плоскогубцев, применялся как изолента и для медицинских целей явно не предназначался. За ночь пластырь пропитался желто-зеленой сукровицей, ранка покрылась нехорошим налетом, а вокруг руки расползся черно-синий кровоподтек – от удара звериных челюстей. Ковалев обшарил все выдвижные ящики в доме, пока не отыскал сложенные в жестяную коробку из-под печенья бинт, вату и марлевые салфетки. В холодильнике хранился йод и початая бутылочка с перекисью – срок хранения обоих вышел лет десять назад, но выбирать не приходилось.
