Перевязка принесла облегчение не сразу, и Ковалев подумывал даже, что надо бы обратиться к врачу, но повод показался ему несерьезным. Бабушка когда-то готова была тащить его в травму из-за любой царапины, но дед в таких случаях говорил, что ее прямо из травмы отвезут в сумасшедший дом, а ребенка засмеют, и правильно сделают.
Утро было ледяным и кромешно темным. «Настоящее динго» Ковалев увидел по дороге в санаторий – пес сидел далеко впереди на железнодорожной насыпи, в синем свете семафора. Будто нарочно выбрал такое место, где его будет хорошо видно. И, показалось, пристально смотрел на Ковалева – то ли с укором, то ли со злобой, то ли с угрозой.
Лопата стояла рядом с дверью, прислоненная к стене.
Инны за завтраком не было, и Ковалев не сразу вспомнил, что по понедельникам у нее выходной. Беседовать с Зоей Романовной ему не хотелось, и для разговора о незапертой на ночь двери он выбрал Татьяну Алексеевну.
Та приняла его в своем кабинете радушно, с широкой улыбкой.
– Заходите, садитесь! Как Владе Всеволодовне у нас понравилось?
– Спасибо, она осталась довольна. Я хотел поговорить о другом.
– Я вас внимательно слушаю. – Татьяна улыбнулась еще шире.
Ковалев заранее обдумал, как не выставить себя чокнутым в этой истории, и нагло соврал:
– Аня пожаловалась мне, что ночью по коридору санатория ходит собака. Я ей не поверил, конечно… Но дело в том, что я не раз встречал большую злую собаку вечером около санатория, она даже пробовала на меня броситься. Говорят, в поселке много бродячих псов, и я подумал, что здесь пес может искать себе пропитание…
Лицо Татьяны Алексеевны менялось на глазах – улыбка застывала уродливой кривой гримасой и нервно подергивались уголки рта.
– Нет, ну это же совершенно невозможно… – тихо, почти шепотом, выговорила она. – Бродячая собака в детском лечебном учреждении…
– Я тоже так считал, но решил на всякий случай проверить. Дети могли выдумать собаку в коридоре, увидев ее под окном, например.
– И… что?..
– Я встретил собаку возле котельной, это было незадолго до полуночи. Она меня увидела и убежала, конечно. Но дело в том, что задняя дверь была не заперта, собаке ничего не стоило ее толкнуть и войти в корпус.
– О господи… – пролепетала Татьяна. – Мы никогда не запираем эту дверь, повара приходят, когда все еще спят… Я даже не знаю, где может быть ключ…
Ее испуг не вязался с ее словами. Она сразу поверила, что собака может бродить ночью по корпусу, – Ковалев и сейчас сильно в этом сомневался. Уличные собаки обычно не столь отважны… Верующие, может, и боятся нечистой силы, но как-то иначе – с праведной брезгливостью.
– Надо, наверное, врезать новый замок… – продолжала мямлить главврач.
– Я рад, что с бродячими собаками вы не собираетесь бороться при помощи святой воды, – кивнул ей Ковалев.
Ее лицо стало белей потолка, и она замотала головой – будто Ковалев был строгим учителем, а она маленькой девочкой.
– Нет-нет-нет! Никакой святой воды!
Он даже усомнился в искренности ее веры.
Татьяна налила себе воды из графина, сделала глоток и поперхнулась.
– Извините… – хрипло сказала она, прокашлявшись.
Ковалев раздумывал, говорить ли с ней о крещении Павлика, но ее страх и замешательство развеяли сомнения.
– Я хотел сказать… Не подумайте, что я пугаю или угрожаю, я просто ставлю вас в известность. Если вы снова соберетесь крестить Павлика Лазаренко, я напишу заявление в областные органы опеки. Простите, но это средневековая дикость – тащить ребенка в молельную комнату, где у него непременно случится приступ удушья.
Он считал, что Татьяна разозлится. Может, даже попытается выгнать его из санатория. Может, даже вместе с Аней. Но она будто ожидала этих слов. Лицо ее стало холодным – нарочито холодным, на нем отразился напряженный поиск решения проблемы, но она не долго тянула с ответом.
– Я не стану убеждать вас в том, что крещение пойдет Павлику на пользу, – моих аргументов вы не услышите. Но я подумаю над вашими словами. И, возможно, с ними соглашусь.
Татьяна снова приветливо и открыто улыбнулась. Пожалуй, она нравилась Ковалеву больше остальных верующих в этом санатории – невзирая на ее навязчивые попытки его к себе расположить.
Когда Ковалев после полдника уводил Аню гулять, Рашид из котельной ставил на заднюю дверь новый замок.
Аня была почему-то задумчива, не бегала, как обычно, и не улыбалась. И Ковалев сразу же вспомнил разговор с Инной о Тамаре, которая ненавидит детей, – сегодня была ее смена. Юлия Михайловна понравилась Ковалеву гораздо больше.
– Что-то ты невеселая… – начал он разговор с Аней.
Дочь подняла на него печальные глаза и смотрела долго и пристально. Потом вздохнула и пошла дальше.
– Ань, чего случилось-то?
– Ничего, – сказала она многозначительно.
– Совсем?
Она засопела, раздумывая.
– Понимаешь, я не могу тебе сказать. Иначе я буду ябеда.
– Тебя кто-то обидел?
– Я же говорю: я не могу тебе пожаловаться! Как ты не понимаешь?
– Пожаловаться – это одно, а рассказать – совсем другое. Жалуются, когда хотят, чтобы взрослые кого-то наказали. Ты можешь не жаловаться, а посоветоваться, например.
