– Нет.
– Какова была максимальная глубина, на которую вы погружались, и сколько вы там пробыли?
Кларк улыбнулась:
– Три тысячи четыреста метров. Один год.
Кабина на секунду замолкла, но потом продолжила:
– Люди не могут пережить подъем с такой глубины без декомпрессии. Какова была максимальная глубина, на которую вы погружались, и сколько вы там пробыли?
– Мне не нужна декомпрессия, – пустилась в объяснения Лени. – Во время погружения я не дышу, все обеспечивали электри…
«Минуту…»
Она сказала, декомпрессии не было.
Разумеется, зачем? Пусть те, кто бултыхаются на поверхности, дышат из громоздких баллонов с кислородом, рискуя словить азотное опьянение или кессонную болезнь, если им случится залезть глубже положенного. Пускай
Не считая одного раза, когда ее буквально скинули с неба.
В тот день «Рыба-бабочка» медленно опускалась сквозь темный спектр вод, из зеленого в синий, а потом и в бессветный мрак, истекая воздухом из тысячи порезов. С каждым метром океан все больше проникал внутрь подлодки, сжимая атмосферу в единственном пузыре с высоким давлением.
Джоэлу не нравился ее вокодер. «Я не хочу провести последнюю пару минут, слушая голос машины», – сказал он тогда. А потому Лени осталась с ним, дыша. Когда пилот – продрогший, напуганный, измотанный ожиданием смерти – наконец открыл люк, они уже погрузились, наверное, на атмосфер тридцать.
А она стала в ярости прорываться на берег.
Это заняло много дней. Подъем происходил постепенно, его хватило бы для естественной декомпрессии, газ в венах, по идее, должен был спокойно выйти через альвеолярные мембраны – если бы работавшее легкое постоянно использовалось. А оно не использовалось: так что же тогда случилось со сжатым воздухом из «Рыбы-бабочки», оставшимся в ее крови? Лени не умерла, а значит, его уже не было.
Газообмен не ограничивается легкими, вспомнила она. Дышит и кожа. Пищеварительный тракт. Не так быстро, конечно. И не так эффективно.
Может, недостаточно эффективно…
– Что со мной произошло? – тихо спросила она.
– Вы недавно перенесли две небольших эмболии в мозгу, которые периодически влияют на ваше зрение, – сообщила медкабина. – Скорее всего, ваш мозг компенсирует эти провалы сохраненными образами, хотя для уверенности мне хотелось бы понаблюдать такой эпизод в действии. Также недавно вы потеряли кого-то близкого: скорбь может быть фактором, катализирующим высвобождение визуальных…
– Что значит «сохраненными образами»? Ты хочешь сказать, что это воспоминания?
– Да, – ответила машина.
– Чушь собачья.
– Нам жаль, что вы так себя чувствуете.
– Но ничего такого никогда не происходило, ясно? – «У этой железяки дерьмо вместо мозгов, почему я вообще с ней спорю?» – Я помню свое детство, твою ж мать. Я бы не смогла его забыть, даже если бы попыталась. А эти видения, они принадлежат кому-то другому, они…
«…счастливые…»
– …они другие. Совершенно другие.
– Долговременная память часто ненадежна. Она…
– Заткнись и просто все исправь.
– В этой кабине нет оборудования для микрохирургии. Я могу дать вам ондансетрон, чтобы подавить симптомы. Но вы должны понимать, что пациенты со столь обширной синаптической перестройкой могут испытывать различные побочные эффекты, такие, как легкое головокружение…
Она застыла. «Перестройкой?»
– …двоение в глазах, гало-эффекты…
– Стоп, – оборвала Лени машину. Та замолчала.
На экране в основании мозга загадочно мерцало облако фиолетовых звезд.
Она коснулась их:
– Что это?
– Серия повреждений, нанесенных хирургическим путем, и сопутствующие им омертвевшие ткани.
– Сколько их?
– Семь тысяч четыреста восемьдесят три.
Лени перевела дух и даже слегка удивилась тому, насколько спокойна сейчас.
– Ты хочешь сказать, что кто-то сделал у меня в мозгу семь тысяч четыреста восемьдесят три пореза?
– Следов физического проникновения нет. Раны соответствуют точечным микроволновым всплескам.
– Почему ты мне сразу не сказала?
– Вы попросили меня игнорировать любые данные, не имеющие отношения к вашим галлюцинациям.
– А эти… эти повреждения не имеют к ним отношения?
– Не имеют.
– Откуда ты знаешь?
– Большинство повреждений расположено в стороне от визуальных путей. А другие блокируют передачу образов, а не порождают их.
– Где расположены повреждения?
– Они находятся вдоль путей, связывающих лимбическую систему и неокортекс.
– Для чего используются эти пути?
– Они неактивны. Их функционирование прервали с помощью хирургических…
– Для чего бы они использовались, если бы были активны?
– Для активации долговременных воспоминаний.
«О Боже. О Боже».
– Мы можем еще чем-нибудь вам помочь? – спросила кабина спустя какое-то время.
Кларк сглотнула:
– А когда… как давно были нанесены эти повреждения?
