У него вдруг помутилось в глазах, и все тело покрылось липким потом. Его затошнило. Он продолжал биться с рулоном изоленты, но руки уже его не слушались. Потом они стали существовать как бы отдельно от него, и в конвульсиях он рухнул на пол. Легкие его жгло огнем. Надо подышать. Воздуха. Скорее на воздух. Командира южноафриканской бригады стошнило прямо на пол.
Он чувствовал приступы непонятной боли. Нервные импульсы сотрясали все его тело, вперемешку отдавая команды: «Жар», «Холод», «Движение». Каждое нервное окончание в его организме словно взбесилось.
Единственное, что оказалось ему под силу, — это перевернуться. Отчаянно выбросив вперед руку, он дотянулся до оброненной изоленты, и в этот момент зарин проник в клетки мозга. Он с благодарностью впал в беспамятство. Через несколько секунд мозг перестал посылать сигналы в сердце. От начала до конца агония Пита Бурсона продолжалась ровно тридцать секунд.
Полковник Хассан Махмуд в полный рост стоял в командирском люке своего бронетранспортера, прикидывая, какое расстояние отделяет его батальон от южноафриканских оборонительных рубежей. Пожалуй, с километр. Пора развертываться.
Он взял в руки рацию.
— Всем машинам развернуться в цепь. Темпа не снижать.
В наушниках раздались радостные возгласы. Махмуд нахмурился. Глупые юнцы. Ведут себя как на прогулке.
К счастью, оказывать им сопротивление было почти некому. Огонь обороняющихся сил противника был очень незначителен. Пожалуй, они справятся со своей задачей, подумал он.
Кажется, газ сработал. На такой жаре его действие будет продолжаться еще минут десять, не больше. После этого вещество начнет распадаться на вполне безобидные компоненты.
Другие газы нервно-паралитического действия, такие, как, к примеру, зоман, или
Ливийский полковник был настроен оптимистично. Похоже, африканеры были застигнуты врасплох. Даже ветер на руку наступающим — его легкие порывы слева и сзади отнесут остатки газа вперед.
Ветер дул с северо-востока со скоростью десять-пятнадцать километров в час. За те пятнадцать минут, пока продолжалось действие нервно-паралитического газа, он отнес смертоносное облако на три с лишним километра, раздувая его по всему Потгитерсрусу.
Когда над горой раздались первые залпы кубинской артиллерии, большая часть остававшегося в городе белого населения попряталась в импровизированных бомбоубежищах. Однако довольно значительная часть людей не придали очередному артобстрелу большого значения. За три дня жизни практически на передовой они успели привыкнуть к стрельбе и бомбардировкам.
Первыми пострадали те, кто находился на улице, — особенно выполнявшие физическую работу, при которой приходилось тяжело дышать. А обитатели черного тауншипа в своих лачугах без окон, без дверей были все равно что на улице. У них не было бомбоубежищ.
Тем не менее газ начал распадаться, постепенно теряя свою смертоносную силу. Наиболее уязвимыми оказались старики и дети, да еще страдающие легочными заболеваниями, а таких среди шахтеров было немало. Даже в ослабленном виде зарин может вызывать паралич и слепоту. Как известно, разрушенные нервные клетки не восстанавливаются.
Шестилетняя девочка Элис Наксула жила в маленькой хижине со своей мамой, бабушкой и дядей. Обычная девочка из негритянского гетто, она собиралась пойти погулять, поиграть с другими детьми и поискать чего-нибудь поесть. Хаос военного времени начисто истощил их запасы, и им с матерью приходилось поодиночке рыскать по городу в поисках еды, в то время как дядя работал на шахте, а бабушка тихо сидела в единственном в их доме кресле, вспоминая о былом.
Дядя был уже на ногах, торопясь успеть на шестичасовой автобус, чтобы добраться до шахты. Каждый день они все вставали ни свет ни заря, чтобы проводить его на работу, и делились остатками вчерашней овсянки. В темноте никто из них не заметил, как через щелястые стены и занавешенную дырявым одеялом дверь в хибару сочится газ. Его трудно было бы увидеть и днем, но он еще сохранял свою смертоносную силу.
Первые признаки неладного появились, когда бабушка зашлась от кашля. У нее был бронхит — частое явление у стариков, следствие долгих зим, проведенных в неотапливаемой лачуге. Внезапно старушка закричала, упала с кресла и забилась в агонии.
У Элис щипало глаза. Мама стала что-то кричать, показывая на бабушку. Повинуясь инстинкту ребенка, с рождения познавшего полицейские облавы, девочка нырнула под кучу тряпья в углу и замерла. Когда-то давно ее научила этому мама, чтобы на время полицейской облавы взрослые могли убежать. Для Элис куча тряпья была надежным укрытием.
