Осберн снял с пояса ножны с мечом и молча передал их Хардкастлу. Воин сразу же начал было развязывать завязки, но Осберн воскликнул:
– Нет, воин, не касайся завязок, ибо кто знает, что произойдёт, если меч обнажить в стенах дома?
– Хорошо, хорошо, – согласился Хардкастл, – но если вскоре этот клинок всё равно будет обнажён, то что за вред от того, если его обнажат сейчас?
Впрочем, он отнял руку от оружия, положив его на стол перед собой.
Осберн огляделся и увидел, что дома остались только они двое, а все остальные ушли посмотреть на поле для сражения. Поэтому юноша тихо спросил:
– Воин, прав ли я: мне кажется, на сердце у тебя дурные предчувствия?
Хардкастл ничего не ответил, и Осберн продолжил:
– Я вижу, что это так, и думаю, для тебя будет лучше, если эта битва не состоится. Послушай, почему бы нам не заключить мир таким образом: ты останешься здесь на этот день, сохранив уважение к себе, и по всей чести покинешь нас завтра, и мы одарим тебя тем, что пожелает твоё сердце? Так ты избежишь позора, и все наши разногласия будут забыты.
Хардкастл покачал головой:
– Нет, парень, нет. Слух разнесётся, и вскоре позор настигнет меня. Мы должны встать на поле сражения друг против друга.
И с мрачной усмешкой добавил:
– Не так давно ты угрожал убить меня с помощью того косоглазого болвана, а теперь ты стоишь предо мной без оружия, а у меня под рукой лежит твой меч. Может, ты боишься того, что я могу с тобой сделать, если уж обдумать твои слова?
– Нет, я не боюсь, – возразил Осберн. – Ты можешь быть дурным человеком, но ты не настолько низок.
– Это верно, – заметил Хардкастл. – И вновь я скажу, что ты доблестный юноша. Слушай, бери обратно свой меч, но скажи, какие доспехи будут у тебя в этой битве?
– Никаких, кроме моего щита, – ответил Осберн. – Там, на стене, висит ржавый стальной капюшон, но в нашем доме нет ни одной кольчуги.
Хардкастл сказал:
– Что ж, вот что я могу сделать для тебя: я оставлю все свои доспехи здесь и отправлюсь к месту битвы только с мечом в руке, ты же возьмёшь свой щит. Но берегись: Весельчак – хороший клинок.
Осберн улыбнулся:
– Я знаю, что если тебе удастся нанести мне хотя бы один верный удар, то мой щит мало поможет против Весельчака. И всё же я принимаю предложение и благодарю тебя за него. Но вот ещё что пришло мне на ум: ведь если ты переживёшь этот день, ты опять вернёшься к высокомерию и жадности и будешь творить неправые дела, подобные тем, которым мы все были свидетели вчера вечером и сегодня утром.
Хардкастл грубо рассмеялся:
– Что ж, парень, думаю, ты прав. А потому убей меня сразу же, если сможешь, и избавь от меня мир. Но слушай, я совсем не стыжусь своих дел, хотя люди и называют некоторые из них подлыми, – пусть их называют.
Тут в зал вошёл Стефан и дал знать, что место выбрано. Он больше не косил.
Втроём они спустились на луг. Там уже собрались все остальные. Дед малодушно ёжился, Мрачный Джон был бледен и беспокоен, женщины скорбно жались друг к другу, и бабушка голосила. Проходя мимо, Стефан коснулся бабушки и спросил:
– Ты видела когда-нибудь маленького Давида?
– Нет, – всхлипнула она.
– Тогда смотри туда, – сказал он, – и увидишь его своими глазами.
И вот двое противников вышли на выбранное место. Было два часа до полудня. Обещая первый зимний снег, небо затянули тучи. В этом году снега ещё не было, и земля оставалась сухой и жёсткой. Хардкастл первым обнажил Весельчака, а за ним и Осберн снял с пояса Широкого Косаря и развязал завязки. Одно мгновение он стоял неподвижно, пристально глядя на врага, который закричал:
– Поспеши, парень, я хочу поскорее с этим покончить.
Тогда Осберн вынул клинок, и показалось, будто серость зимнего дня, окутывавшая всё вокруг, отступила. Как рассказывали те, кто стоял тогда ближе всех к месту схватки, когда Широкий Косарь обнажился, пронёсся громкий гул, и Осберн, надев на руку щит, закричал:
– Теперь ты, воин!
И сразу же Хардкастл прыгнул в его сторону. Осберн ждал его с поднятым мечом и, легко увернувшись, сделал Широким Косарём выпад вперёд, коснувшись бока противника, и зрители увидели, что клинок немного обагрился в крови. Быстро и свирепо Хардкастл повернулся к юноше, но тот, оказавшись на расстоянии удара от разбойника, уже держал наготове, у груди, Широкий Косарь, и лезвие его вонзилось в бок Хардкастла, и рана была так глубока, что Харкастл даже опустил свой меч. Тогда Осберн вскричал:
– Что такое? Ты же хотел стащить с меня штаны, разве нет? Но, похоже, это я задам тебе трёпку.
А в это время Косарь нанёс широкий косой удар и с быстротой молнии вернулся в исходное положение, а в боку Хардкастла и на месте ягодицы осталась огромная дыра, и на землю полилось море крови. Когда же Хардкастл, шатаясь и дико озираясь, с усилием поднял меч, Осберн отразил его удар щитом и пронзил его грудь, Косарь целиком, словно в тесто, вошёл в тело противника. Хардкастл же, рассечённый чуть ли не пополам, соскользнул с меча на землю, спиной вниз.
