— Пацана послали духи. Наркотой накачали и велели взорвать школу. Бомбу обезвредили сапёры, а сам он держался молодцом. Не отпустил детонатор.
Глебов внимательно посмотрел на мальчишку, чуть нахмурился и что-то негромко сказал своим спутникам. Те тут же подошли к подростку, подняли его на ноги и повели к машине.
— Куда его? — спросил я, невольно чувствуя беспокойство за этого паренька.
— В ХАД на допрос. Сначала мы должны выяснить, кто его сюда отправил. Важно узнать канал подготовки таких диверсий, — объяснил майор, глядя вслед уводимому мальчику. — Это не первый подобный случай.
— Он совсем мальчишка, — не удержался я. — Я видел следы уколов на его руках, его явно чем-то накачали перед заданием. Сможете разобраться?
Глебов помедлил секунду, затем взглянул на меня чуть мягче.
— Не беспокойтесь, Мы уже сталкивались с таким. Пацан ещё мал, испугался, может и расскажет что-то полезное. А потом его отправят в больницу, обещаю. Вы сами-то как?
— Живой, как видите, — ответил я спокойно. — Это уже что-то.
Глебов усмехнулся уголками губ и коротко кивнул.
— Тогда отдыхайте, товарищ Карелин. Ваше дело передавать людям правду. Наше — найти тех, кто стоит за дестабилизацией ситуации в стране.
Он пожал мне руку, развернулся и пошёл к автомобилю, из которого уже доносились отрывистые команды на дари. Я проводил взглядом удаляющийся УАЗ.
Я повернулся обратно к школе. Взгляд упал на открытую дверь, за которой испуганно выглядывали лица афганских детей и учителей. На их глазах, словно в замедленной съёмке, была вся жестокая правда этой войны.
Вернувшись в корпункт, я без сил опустился на скрипучий стул за письменным столом. В небольшой комнате было душно, несмотря на открытое настежь окно.
Перед глазами снова встал этот мальчишка с перепуганным взглядом и измождённым лицом. Его дрожащие руки, покрытые следами от уколов. Он стоял передо мной, словно живой символ всего того, что творилось сейчас в Афганистане. Бесконечная, грязная, циничная война, в которой каждый новый день приносил ещё большую жестокость.
Война — это всегда боль, страдания и потери. Но здесь, в Афганистане, всё было особенно остро. Как будто сама земля, пропитанная кровью, отторгала любые попытки наладить нормальную жизнь.
Я невольно вспомнил «рынок Брежнева», на котором торговали всем подряд: от контрабандных западных сигарет и лимонада до армейской амуниции и патронов. Вспомнил глаза пацанов-срочников, которые всего несколько месяцев назад бегали по школьным дворам где-нибудь в глубинке СССР. Теперь эти парни каждый день ходили по лезвию ножа, пытаясь не просто выжить, но и сохранить остатки человечности.
Всё было перемешано… боль и героизм, коррупция и честность, смерть и жизнь. Я невольно задумался о тех, кто дёргал за ниточки этого конфликта. Западные спецслужбы, пакистанские базы, на которых тренировали таких вот мальчишек. Всем им выгодно, чтобы война здесь не заканчивалась никогда.
Ведь злорадствовал когда-то пресловутый американский поляк Бжезинский, что устроили нам заокеанские партнёры «Вьетнам».
Способы дестабилизации становились всё изощрённее, а жестокость всё изобретательнее.
Подобные теракты, как тот, что чуть не произошёл сегодня в школе, становились нормой. Взрывы на рынках, мины на дорогах, убийства учителей и врачей. Любая попытка нашей страны наладить хоть какую-то жизнь мгновенно рушилась под натиском жестоких провокаций.
— Надо работать, — выдохнул я, сел за стол и взял в ручку.
Надо было писать и рассказывать людям в Союзе о том, что здесь происходит. Рука сама выводила строки. Подробности, слова пацана, его испуганное лицо, отметины от уколов.
Закончив, я взглянул на часы. Время уже было позднее, но слишком уж «горячим» был материал. В такое время в редакции нет моего начальника, но стоит попытаться. Поднял трубку телефона, и через несколько минут в трубке послышался сонный голос редактора.
— Да, слушаю, — раздражённо буркнул он, явно не в духе от ночного звонка.
— Доброй ночи, это Карелин. Знаю, что поздний звонок, но у меня срочный материал.
— Лёша, то что я на работе в такое время, не значит, что надо звонить…
— Не значит, а я позвонил. Будете записывать? — перебил я редактора.
Возникла секундная пауза. Мой начальник то ли обдумывал сказанное, то ли просто отшвырнул трубку.
— Готов писать. Что ещё там у тебя срочного? — заинтересовался редактор.
— Сегодня в школе пацан лет двенадцати пытался подорвать людей. Наши сапёры предотвратили. Я был рядом.
Редактор помолчал, видимо, переваривая услышанное.
— Слушай, Алексей, — наконец вздохнул он. — А может не стоит? Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Советский читатель не привык к такому… откровению. Это слишком жёстко, понимаешь?
— Оттого, что мы замалчиваем такую правду, меньшей правдой она не будет. Я понимаю, что это именно то, что нужно показать советскому читателю! Это не пропаганда, а реальность. Мальчишку накачали запрещёнными веществами и послали на смерть. Как и многих других детей посылают! Вот она, война, которую ведут с нами. Мы не можем об этом молчать.
